Книга Ледяная ночь. 31 история для жутких вечеров, страница 28 – Саша Гран, Анна Щучкина, Евгения Липницкая, и др.

– Откуда? Я никогда этого не обещал, – огрызается он. – Идиот.

– Ты сказал, что вернешься даже из Хельхейма, остального тебе не нужно было обещать.

– Придурок.

– Я тоже скучал.

– Ты должен был убить меня при встрече.

– Почему?

– Потому что я хочу разрушить мир.

– Неправда, – улыбается Хельм.

– Уже не хочу. Теперь мне интересно проверить, есть ли на свете еще такие же идиоты, как ты, – привычно грубит Рагнар.

– Конечно есть.

– А мне кажется – нет. Пока не проверю, не успокоюсь. Так что придется миру еще пожить.

– Я сделаю его лучше. Мы сделаем. И не только мы. – Хельм продолжает улыбаться, пытаясь не кашлять кровью.

– Говорю же, идиот, – вздыхает Рагнар, но в голосе его звучит тревога. – Ты только не умирай, иначе я правда все здесь уничтожу, просто тебе назло.

Хельм треплет его по волосам.

– Никаких смертей, сегодня последняя ночь года, я хочу не умирать, а праздновать. Со мной все будет хорошо, – обещает он.

И чувствует, как вместе с годом и солнцем, что поднимается из-за горизонта, будто рождается заново.

Юлия Макс

Non omnes, qui monstri videntur, monstri sunt[26].

Над Прагой висело тяжелое небо: сизое и низкое, как купол старой часовни. Колокола на костеле Святой Людмилы, пробившие полдень глухими ударами, стягивали время в узел. Медленно и печально по узким улицам района Винограды двигалась похоронная процессия.

Впереди катился длинный черный катафалк, а следом за ним ехали четыре «мерседеса» семьи Новаковых. Чем ближе к Ольшанскому кладбищу, тем гуще становилась тень, накрывшая город. Дома стояли ближе друг к другу и будто сами склонялись к земле. Старые каштаны вдоль улицы скрипели голыми ветками от ветра и шептали молитву о покойной.

У ворот кладбища процессия остановилась. Сквозь кованую арку открывался вид на аллею, затянутую туманом и временем. Впереди виднелись склепы, ангелы с отколотыми крыльями и надгробия, обвитые плющом, точно старыми тайнами. Здесь, в земле, спала сама история города, готовая, чтобы к ней примкнула еще одна душа.

Четыре водителя семьи Новаковых взялись за металлические ручки. Лакированный бордовый гроб, украшенный лилиями и ветвями тиса, вынесли из катафалка.

* * *

Ничто не предвещало беды. Воспоминания растворялись, как сны, оставляя только сырость, глухой звон в ушах и липкий страх в животе. Барбара очнулась в гробу. Она не могла пошевелиться. Не могла полностью открыть глаза. Ей позволено было только слабое, едва ощутимое дыхание. Крышка, обитая шелковой тканью, еле пропускала свет сквозь небольшой зазор возле запирающего механизма. Барбара знала: это не шутка, не кошмар.

Это похороны.

Ее собственные.

Она попыталась закричать, воздух прошел сквозь голосовые связки, но звука не было, губы так и не разомкнулись. Легкие сжались, тело отказывалось повиноваться.

Барбара Новакова слышала, как кто-то из ее родни молился, кто-то негромко разговаривал, кто-то плакал. Наверное, мама.

Казалось, еще несколько дней назад они с ней планировали Рождество, покупали горнолыжные костюмы, чтобы 25 декабря кататься всей семьей в горах Швейцарии. И тут Барбара вспомнила о Давиде, своем новоиспеченном муже, свадьба с которым состоялась месяц назад. Коренастый, с всегда идеально уложенными русыми волосами и хитрыми карими глазами.

Она слишком любила его. Любила так сильно, что настояла на изменении стандартного брачного контракта, подготовленного отцом. Давид наследовал все имущество, которое принадлежало Барбаре, а благодаря семейному автомобильному бизнесу она была более чем богата.