Книга Ледяная ночь. 31 история для жутких вечеров, страница 25 – Саша Гран, Анна Щучкина, Евгения Липницкая, и др.

– Но есть же невинные: женщины, дети; как же они, Рагнар?! – закричал Хельм, надеясь образумить его.

– Невинные в этом мире рождаются, чтобы страдать и бояться. Чтобы быть убитыми или порабощенными чудовищами, и неважно, пришедшими из иного мира или называющими себя людьми. Ты мало видел угнанных в рабство? Жен, уложенных в погребальную ладью с мужьями вместе с иной утварью[20]? Убитых разбойниками ради наживы или развлечения? Съеденных чудовищами заживо? Выживают те, кто отбирает все у других. Я устал от такого. Кто-то должен положить этому конец.

Крики колдуна стихли, и драуги медленно, один за другим, путаясь в ногах и увязая в снегу, начали расходиться, потянулись к тем домам, где еще укрывались их мучители.

– Что ты будешь делать? – Хельм смотрел на Рагнара и понимал: он специально отдалился.

Если бы можно было сейчас схватить его за руку, встряхнуть за плечи, все вышло бы решить миром. Но надежда таяла вместе с последними лучами тусклого зимнего солнца, на землю падала тяжелая и темная последняя ночь года, самая длинная ночь.

– Он побежит за солнцем, – проговорил мертвый юноша, и слова его звучали пророчеством, отзвуком прорицания вёльвы[21].

– Если Рагнарёк не начинается сам собой, я начну его. Я пожру солнце. Я убью бога[22]. – Рагнар стоял: лунно-серебристая фигура на фоне потемневшего неба словно сделана изо льда, даже глаза пылали холодным золотом – далекими звездами в зимней ночи. Безразлично взирающий сверху на разрушения, изувеченные тела, толпы драугов, ломящихся в дома, он казался жестоким божеством, настоящим потомком Фенрира.

Хельм хотел ринуться к нему, но замер, остановленный одной лишь его фразой:

– Невинные, Хельм. – Уголок губ Рагнара дрогнул в печальной болезненной улыбке. – Кто, если не ты, защитит свет[23]?

И Хельм обернулся, позволил себе увидеть разъяренных мертвецов и молящих о спасении живых. А когда хотел вновь посмотреть на Рагнара, того уже не было.

* * *

Он гнался за солнцем, бежал по земле и небу, пока не падал от усталости, пока не подгибались лапы, пока тяжелое забытье не погружало его сознание в подобие Йольской ночи. Иногда в своих снах он видел мертвых.

– Долго пребывая в зверином облике, легко потерять человеческий, – говорила мама, навсегда оставшаяся молодой, ни на день не постаревшей. Руки ее никогда не покроются морщинами, голос никогда не утратит звонкости, глаза – зоркости, ум – ясности. – Долго пребывая в человеческом обличье, легко закостенеть, забыть, что меняться – сама наша суть, что это – суть всего.

Она говорила, и огонь тихо трещал в очаге, и пахло зимой, смолой и пряным мясом, и выла метель, и неслась Дикая охота вместе с ней по ночному йольскому небу. А мама говорила, расчесывала ему волосы и кутала в шали, которые вязала из шерсти их овец. И не было времени счастливее, теплее, беззаботнее и спокойнее. И не будет.

– Но пока ты помнишь руны своего имени, ты вернешься к себе, сколько бы форм ни менял, сколько бы времени ни прошло. – Мама мягко взяла его лицо в ладони, заглядывая в глаза, посмотрела своими, горящими солнечным золотом. – Главное – знай, что я люблю тебя, и помни, кто ты на самом деле и что ты должен делать.

– А кто я? – спрашивал он слабым голосом. – Мама, кто я и что должен делать?

– Ты должен бежать!