Онлайн книга «Ледяная ночь. 31 история для жутких вечеров»
|
Это она. Хнычет, баюкая покалеченную руку. Это она, поскуливает, когда Маленькая разбойница заботливо – это забота, конечно, это забота, в ней есть немало хорошего – накладывает повязку на место, где был палец. Это не она плачет, как глупый ребенок; глупый ребенок и есть, она просто забыла, подумала, что ей все по силам. Дойти до самой холодной точки мира. Спасти Кая. Она все может. И не может ничего. Это она. Герда осознает слишком поздно, что раньше, чем она отдала свой палец, свою одежду, она отдала собственный голос. Возможно, когда Маленькая разбойница требовала сказку на ночь. Или когда просила рассказать о путешествии Герды. Или когда просила рассказать про цель путешествия – рассказать про Кая. Про Кая она слушать не любила, неизменно злилась, огрызалась, швыряла в Герду чем-нибудь, а Герда уворачивалась с улыбкой, будто это такая игра. Ничего серьезного. Мы просто играем. Маленькая разбойница не любила слушать про Кая, но требовала рассказать все равно. Возможно, только для того чтобы в конце сказать: «Я тебя никогда к нему не отпущу». Возможно, гораздо раньше, когда Герда не смогла себя впервые защитить, не смогла за себя постоять. Возможно, когда взрослые твердили ей – будь хорошей, будь хорошей, будь хорошей, а она ни разу не остановилась подумать, она ни разу не остановилась даже просто спросить. Хорошей для кого? Что это вообще значит, быть хорошей? Так или иначе, голос Герду не слушался, рот открывался, язык шевелился, а слова вылетали изо рта только когда об этом просила Маленькая разбойница. Все остальное время Герда проводила в печальной, одинокой тишине. Ничего не менялось. Дни превращались в недели, недели в месяцы, Герда, если честно, давно потеряла им всем счет, и это даже перестало ее пугать. За пальчиком последовал еще один, потом еще. За пальчиком – ручка. А за ручкой – глазик. Все трофеи любовно выставлялись перед Гердой, а Маленькая разбойница радовалась как ребенок: «Смотри, ты совсем, совсем моя!» Словно это было для нее радостно. Словно и у нее теперь было что-то свое. Герда не смотрела. Голубой глаз плавал в банке, смотрел укоризненно. Было больно. Повязки все время были красными. А мысли путались. Слова путались. Все путалось, превращалось в тугой, постоянно движущийся ком водорослей. Не разобраться. Не остановиться. Маленькая разбойница поила Герду тем же зельем, что пила сама, чтобы уснуть. Все говорила: «Ты у меня что-то стала слишком грустная. Ну хочешь, я верну тебе рукавичку? Одну. Вторая-то без надобности». И принималась хохотать, будто шутка была невероятно смешная. Герда разрешала себя поить, как ребенка. И во сне видела только самое холодное место на свете, только Кая, только голубой укоризненный глаз в банке, который говорил ей: «Сама дура». Это не то, что сказала бы хорошая девочка. Но глаз не то что девочкой, глаз человеком не был. И, вероятно, именно по этой причине был прав. Однажды Маленькая разбойница сказала ей: «Бедная моя, с тебя уже и взять-то нечего, одни повязки и всхлипы. Ничего нет, кроме имени. Несчастная моя бродяжка. Но имя я у тебя не заберу. Ты всегда будешь Гердой, тут уж ничего не попишешь. У тебя одна дорога, хоть что ты с ней ни сделай. Ты можешь быть только Гердой. А я только Маленькой разбойницей. Или Атаманшей. Третьего не надо. Понимаешь?» |