Книга Пыльные перья, страница 135 – Ольга Дехнель

Саша улыбалась, пока говорила. Широко и открыто. В какой-то момент ты устаешь нянчиться с обидой и болью как с драгоценным грузом, прижимать их к себе и позволять спать на груди.

Мятежный развернулся к ней, и Саше показалось, что он в этот момент вздрогнул: рука дернулась прикрыть глаза в секундной неловкой беспомощности. Саша знала его наизусть и именно поэтому понимала, что случайных движений он не делает.

Мятежный молчал несколько секунд, Саше даже показалось, что он злится, черт возьми, на этот раз почему?

– Слушай. Тогда… Ну, когда до меня дошло, что у вас с Грином что-то есть. Я не должен был так себя вести. Это было отвратительно просто. И… Мне жаль?

О, так мы все-таки говорим об этом?..

Саше захотелось стать маленькой, очень маленькой. Пока ты не говоришь об этом, даже не вспоминаешь, это будто легко. Можно встать, отряхнуться и идти дальше. И сделать вид, что ничего не было. И что где-то внутри ничего не ноет, ноет, ноет, ноет. Надсадно так, жалобно. Как сорвавший голос щенок. Она прижала руку к груди, будто силясь удержать что-то.

– Ты прав, ты не должен был. – Саша видела эту тень у него в глазах, ей почти показалось, что он испугался. Разве могла она его испугать? Что у нее на него было? На него, расслабленного, вытянувшегося на диване (и какие же длинные у него были ноги, насколько же он был выше, и ее это почти бесило – он до сих пор казался ей красивым). Столько разговоров о том, что смотреть на него ей не хотелось вовсе. Чтобы криво замереть в этой точке, где ей нравилась его челюсть, или губы казались мягкими, или она тупо смотрела на его ноги. Ей не хотелось задерживать на этом внимание, но это происходило все равно. Саша облизала пересохшие губы, сладкие до сих пор после принесенного домовыми вишневого варенья – любимого у Грина. – Но просто… знаешь… – Он будет смеяться. Он сейчас в лицо тебе рассмеется, дура. –Я думала, ты не можешь сделать мне больно. Не настолько. Чтоб прямо искры из глаз и скулить хочется. Мы с тобой никогда не были… чем-то? Хорошим. Или крепким. Но я знала, что могу тебе доверять. В каком-то дурацком, вывернутом наизнанку смысле. Я могу тебе доверять. И было больнее, чем я ожидала. Я даже не думала, что здесь, – она обвела их руками, силясь объяснить хоть что-то, обхватить необъятное, все, что болело, и ныло, и мучило все это время, – может быть так больно.

Она ждала смеха или злого выкрика в лицо – чего угодно. Чтобы прилетело резко, ровно в ту секунду, когда она имела глупость повернуться мягкой, незащищенной частью. Он ее столько раз видел голой. А без надежной защиты скорлупы, внутри которой она жила? Хоть раз? Саша только теперь разглядела его лицо, отчаянное почти, и знала это выражение. Иногда, бывает, чувствуешь так много, что не помещается под тонким слоем кожи, и оно перекраивает лицо, искажает все жесты и выражения до неузнаваемости. Как у него сейчас.

– Я тоже думал, что могу тебе доверять! Думал, тебе так же тошно наедине с собой, как мне. Постоянно, отвратительно, по нарастающей. Что мы с тобой здесь на одной волне. Что то, как ты не выносишь Центр и ситуацию, в которую тебя поместили, и ненавидишь себя за невозможность сбежать от собственной крови, автоматически нас уравнивает. И я даже думать про него не смел, считал себя слишком мерзким, слишком… да, дерьмовым. И тут ты, будто не задумываясь, будто для тебя это было так легко, захотела и взяла. И я просто… – Она узнавала его чуть лучше, волосы закрывают глаза, но даже так видно, что они горят, нездорово, отчаянно, он все пытался не чувствовать ничего, а по факту чувствовал все сразу, и весь набор эмоций лез беспощадно через горло. – Я охренеть как испугался, что останусь в этом вообще один. И, видимо, мне нужно было приложить все усилия, чтобы стереть эту эйфорию с твоего лица. Чтобы тебе было равносильно хреново, как и мне. Ничего не говори, я в курсе, насколько это было низко. Я не рассчитывал никогда, что в моей никчемной жизни появится такой человек, как Грин. Но тут понял, что у меня и тебя скоро не будет.