Книга Пыльные перья, страница 136 – Ольга Дехнель

Саша молчала, из звуков – только его чуть сбитое после монолога дыхание, только ее собственное сердце в ушах. Она не считала удары. Не пыталась успокоиться. Ничего.

– Вот как. – Собственный голос звучал неловко, будто чуть со стороны, эхо голоса и ситуации, не она сама. – А я столько времени провела, уверенная, что мое сердце и вполовину не такое хорошее, не такое преданное, как твое.

– Мне жаль. – Саша была готова действительно поверить, что ему жаль. Посмотрите, как ему жаль. Похож на псину побитую, будто его лупили плетьми, будто в него кидали камнями, будто это не ее слова, будто они и не люди вовсе, это разговор двух загнанных псов, и вопрос только в том, кто свалится первым. – Никто не должен так себя чувствовать.

Саша все еще наблюдала, откуда-то вне ее тела, как он поднимается, возвышается над ней, бледный всегда и сейчас особенно, как сердито сдувает волосы с лица, – и вот он, почти бежит.

Саша вернулась в свое тело будто по щелчку. Раз – и ты открываешь глаза. И ты на своем месте. Два – и она поймала его за руку, неважно даже, что ей не хватало пальцев оплести запястье.

– И куда, ты думаешь, ты идешь?

Еле слышно, не поднимая головы вовсе. Она до сих пор не была уверена, что, если взглянет сейчас ему в лицо, не разревется, как глупый ребенок. Все болело. И это смешно. И глупо. И это заставляет чувствовать себя живее и осязать мир вокруг всем своим существом – какой объемный! И это будто вовсе нет никакой кожи. Никакой защитной перегородки.

Он смотрел на нее пораженно, не узнавая, будто забыл, что упрямство вперед нее родилось, и что ему этот захват, он бы мог легко его разомкнуть. Но остановился. Послушный.

– Чего ты теперь хочешь?

– Я, возможно, удивлю тебя своим ответом. Останься. Слышишь ты? Останься.

У нее начинали затекать рука и спина. Саша подняла на него глаза. И ты ждешь злости, разрушительной, кусачей – да какой угодно. А встречаешь только такую же растерянность. Вам чуть за двадцать. Грину исполнилось двадцать один осенью. Мятежному ждать до января, Саша – самая младшая, вредный августовский ребенок, и почему она сейчас вспомнила, что Валли звала ее львенком в те редкие моменты, когда они не ругались? Саша знала, во что вырастают львята.

– Я остаюсь, разве нет?

Если долго смотреть кому-то в глаза, там можно найти что угодно. Потому и страшно. Саша издала негромкий смешок: вот они, потрепанные, много месяцев плохого поведения и тотальный, становящийся хроническим недосып, но все еще здесь. Будто вернулись в контрольную точку. Только вернулись совсем другими.

– Правда? А я была почти уверена, что ты готовишься сбежать. Слушай… Мне нужно знать. Мне правда нужно знать. – «Молчание – золото» – учили других детей, не ее. Сашина красивая мама, женщина из чистого золота, среди множества истин внушила дочери одну: «Никто не заткнет тебе рот, и никто не задвинет тебя в угол». Саша не молчала, очень часто даже там, где промолчать бы стоило. – Теперь… когда у тебя есть Грин. Я тебе больше не нужна, получается? Господи, это так сложно сформулировать. Просто я это знаю, и ты знаешь тоже, у нас была некая… вещь. Она тебе не нужна больше? Я? Теперь, когда все решилось в твою пользу.

Смотреть людям в лица требует огромной смелости. И учит многому. Ты видишь, как под кожей у них рождается шторм или нетерпение. Нарастающий жар. Неважно. Мятежный отозвался как-то глухо, и его рука показалась тяжелой, просто неподъемной: