Книга Пыльные перья, страница 153 – Ольга Дехнель

– И ты можешь меня ненавидеть, можешь быть разочарованным, делай со мной что хочешь теперь. Но я бы жить с собой не смогла, если бы… если бы хотя бы не попробовала. И это вся правда, которую я могу тебе предложить. Возможность есть. Она крошечная и хромая на обе ноги. И да, это ритуалы на крови и по-настоящему темная материя. Но она есть. И ты должен об этом знать.

Он молчал долго, лицо – белое пятно в освещении уличного фонаря, он выглядел острее, и до Саши только что запоздало дошло, что последний приступ взял от него много и разговор даже не о крови, которая сочилась, кажется, из каждого сантиметра его тела, не о почти очистившемся от последствий его жара лице. Нет. Последний приступ взял много жизни. И Саша понятия не имела, сколько там еще осталось. Сколько для него еще осталось. Грин отнял руку осторожно, и Саша не посмела за ним последовать, она давала ему время.

– Знаешь, что меня с ума сводит больше всего во всей этой эпопее с поиском выхода из моей ситуации? – Он звучал так устало, краску из его голоса будто вывели, оставив серый, измученный долгой процедурой холст. – Все эти бесконечные напрасные надежды.

Саша затрясла головой, и она не знала, пытается она убедить его или пытается она убедить себя и кто здесь нуждается в убеждении. Возможно, что они оба.

– Но в этот раз… В этот раз он точно сказал, что…

Грин перебил ее мягко, и нет, убеждения, кажется, требовались все же не ему:

– Не обо мне же речь. Точнее, не только обо мне. Я со своей болью могу справиться, но меня тошнит от невозможности… Черт. Ты видела Марка? При любом разговоре, при любом крошечном намеке. В мои первые годы здесь Валли перепробовала все, и он каждый раз будто рождался заново. Тебя здесь не было еще, но послушай меня. Его каждый отказ, каждая нереализовавшаяся попытка убивала чуть больше. А Валли? Валли, которая нас, неблагодарных поросят, любила явно больше, чем мы заслужили. Она это как личное поражение воспринимает. Саша, а ты? И вот это, знаешь, самое страшное.

Саша куснула губу, снова тряхнула головой, не соглашаясь:

– Мы можем с этим справиться. Будь эгоистом. Серьезно. Это не обо мне, не о Валли и не о Марке. Это только о тебе. Это твоя жизнь, это твоя смерть. Это… Я была эгоисткой! Я влезла туда, куда не просили. Пошла против всего, о чем меня просили. Потому что мне невыносимо представлять мир, в котором нет тебя. И твоих историй. Мир, в котором я захожу в комнату и не могу просто до тебя дотронуться. И ты, может быть, не представляешь, насколько это темный, страшный и бессмысленный мир. Насколько ты меняешь наш мир: Валли, Марка – всех! Единым фактом своего присутствия. И знаешь что? Мне не стыдно. И я сделаю это еще сотню раз, просто чтобы знать, что крошечная возможность существует. И я влезу куда угодно, сделаю что угодно, сотворю любую мерзость. Если это даст тебе хотя бы тень шанса. Мне не стыдно, Гриша. И ты… ты о нас не думай. Мы с собой справимся. Ты подумай о себе. Пожалуйста.

Она задохнулась к концу фразы, и слова, каждое – горячее, крошечное и отчаянное, жгли ей рот и язык. Саша не собиралась отступать, не собиралась жалеть о сказанном. Грин снова молчал, и это было незнакомое молчание, пугающее, непохожее на него совершенно. Он вглядывался в ее лицо, и как это может быть тревожно – смотреть друг на друга в тишине. Он заговорил, но слова давались ему почти таким же трудом, как они давались Саше в самом начале.