Книга Пыльные перья, страница 86 – Ольга Дехнель

Конь смотрел на нее долго, со значением, будто заглядывал сразу в разум. И привычная реальность – нет, она вовсе не была привычной, подалась и расплылась, раздвоилась, Саша изо всех сил вцепилась в парапет, стараясь удержаться в рамках хоть одной реальности, большего напряжения эта бедная голова просто не выдержит. Она моргала часто-часто, ожидая, пока картинки соединятся. Саша представляла себя чистильщицей воздуха. Маленькой такой. Она висела на страховке где-то внутри себя самой и старалась отчистить легкие от меда. Постепенно. По клеточке. По миллиметру.

Когда Саша Озерская открыла глаза, рядом с ней стоял кто-то. Мрак октябрьской ночи укутывал его надежно, бережно, кого он берег на самом деле? Саша слышала музыку из зала. И отблески внутреннего освещения то и дело касались ее лица, но человек стоял во мраке.

– И что ты здесь делаешь?!

Саша не ожидала напора и не знала голоса, но инстинктивно подалась назад. Прочь. Прочь. Еще дальше.Фигура потянулась за ней, шагнула из тени.

И нет, нет, ни один ад не похож на тот, самый первый, самый старый ад. Самый знакомый.

Обожженная кожа висела на почерневших костях, будто небрежно наброшенное пальто. Захочет и снимет. Захочет и укутается плотнее, жженое мясо ненадежно ляжет на прокопченные кости. Саша не знала лица и не знала голоса, но они находили ее. О, они продолжали находить ее. Несостоявшуюся жертву большого огня. Однажды ты уйдешь вместе с нами.

Неизвестный человек открыл рот, с видимым усилием, будто что-то необратимо оплавилось и теперь мешало ему это сделать.

– Иди сюда, Сашенька. Я. Ищу. Тебя. Повсюду.

Саша знала. Саша боялась. Это было разумно. Бояться. Саша думала, что закричала – получился придушенный жалобный вскрик. Будто последний. Саша думала, что побежала. Но вместо этого влетела ровно в середину, в самый центр такой же обожженной толпы – и ничего, кроме горелой плоти вокруг, горелых рук, все они тянулись к ней, стремились коснуться здоровой, неопаленной кожи.

– Иди ко мне, – шептали голоса, каждый в отдельности, сливались в единый хаос звуков и прикосновений.

Не трогайте, не трогайте меня, не надо.

– Мне так холодно, Сашенька! Мне так холодно. Обними меня скорее. Согрей меня.

Но вы ушли в огне, разве мог он забрать даже тепло?

Гарью не пахло. Был только запах солнца, разогретой до предела кожи.

Сколько нужно стоять на солнце, прежде чем кожа сползет с тебя, сама отойдет от костей?

Саша не могла дышать, не могла видеть, раскаленная мертвая масса облепила ее, прижалась к каждому сантиметру тела, пригрелась на груди, как младенец, жадно слушая ток жизни внутри. Жизнь билась, и жизнь требовала. И Саша, кажется, даже плакала. Саша все пыталась поймать ртом воздух. Ни один ад не похож на старый. Знакомый ад.

Наступила темнота, раскаленная, пылающая.

Это вот так выглядит темная сторона солнца?

Мятежный прорезал толпу, будто ледокол, возвышаясь над ней по меньшей мере на голову. Движение было простым и понятным, у него была конкретная цель. Он часто ощущал себя акулой: пока плывет – жив. Когда остановится – сдохнет. И это тоже было просто, подчинялось каким-то рамкам. Он видел белую тень, метнувшуюся на балкон, и чуял проблему. Он и беда были давними друзьями. Там, где появлялся Мятежный, тут же объявлялась новая беда. В этот раз ему не пришлось даже звать. И, может быть, ему стоило дать Саше немного времени или не стоило следовать за ней вообще, она же сама знает, что ей делать, так пусть и разбирается сама.