Книга Пыльные перья, страница 87 – Ольга Дехнель

Возможно, стоило взять с собой Грина, оставшегося с Валли, – оба крайне увлеченные обсуждением планов на завтра, оба крайне довольные собой: город был возмутительно чист, а первые дни ревизии не дали ничего, в чем их можно было бы упрекнуть.

И этот дурацкий маскарад, и Иван, возомнивший себя величайшим шоуменом, и Виктор, считавший себя властителем судеб, – все они были одинаково отвратительны. Мятежному нужно было выпить. И еще ему совершенно точно не нужно было идти за ней, но выразительный взгляд Грина, абсолютно щенячий в эту секунду, вроде: «Ну, пожалуйста»… Дерьмо. Он не умел ему отказывать. Грин будто мысленно говорит: не будем заставлять Валли беспокоиться.И Мятежный так же мысленно отвечает: Валли всегда беспокоится.

А в следующую секунду ловко лавирует между танцующими, смеющимися и целующимися, и весь этот праздник жизни режет ему глаза. Марк Мятежный никогда не забывал, что на любом празднике жизни он чужой. Это его наказание.

К черту. В самом деле. Пошло оно. Действовать. Двигаться. Следовать за белой запятой, всегда юркой, всегда маленькой и всегда лезущей ровно туда, куда ее отдельно просили не лезть.

Он остановился у выхода на балкон: что, если ей все же не нужна нянька, что бы там ни говорил Грин? Скорее всего, надеялся, что Мятежный и Озерская разберутся со своими проблемами, но… С балкона раздался вскрик. Не панический даже – придушенный и такой жалобный, будто котенка топили, он уже со всем смирился и с какой-то мрачной обреченностью предлагал передумать. В самый последний раз.

Мятежному потому и было так просто с Сашей Озерской, что она воплощала собой эту огромную роскошь, подарок воистину царский – возможность не думать.

Он рванул на себя дверь, будто нырнул в ледяную воду. На улице вовсю горел синим пламенем октябрь, с Волги тянуло наступающей зимой – скоро река уснет подо льдом. Саша стояла здесь, искусанная ветром, прижавшись к парапету так, будто на нее давили, будто она вот-вот сломает позвоночник, такой неестественный был изгиб. Будто собираясь упасть, глаза плотно закрытые, и щеки мокрые. Он не должен был так хорошо видеть в темноте, но темнота была ему вторым домом и еще одним наказанием.

Ты не сам ли для себя его выбрал?Ее ломало и выворачивало, но она все цеплялась, все упиралась, беззвучно шептала: «Не надо. Хватит. Хватит. Прекратите». Золотой свет рождался где-то далеко, будто внутри нее, подбирался к векам.

– Дерьмо.

Расстояние между ними преодолевалось легко – это три его шага, три ее беспомощных всхлипа, где бы Саша ни была – это где-то очень далеко. И очень страшно.

В одном Грин был прав: Мятежный понятия не имел, что с ней, такой маленькой и такой настырной, делать, понятия не имел, что будет, когда она откроет глаза и снова бесцеремонно залезет ему в душу, будто знает, где и что там лежит. И уж точно не имел понятия, что будет, если глаза она все же не откроет.

Он сгреб ее в охапку, потому что это было единственным, что пришло ему в голову, встряхнул, прижал к себе, наконец.

– Ну же, Саша. Просыпайся. Слышишь ты? Просыпайся, маленькая, это просто дурной сон. Все это просто дурной сон. – Он гладил ее по спине и удивлялся, когда она успела так замерзнуть, непохожая на девушку, скорее, на холодную лягушку. Он смотрел ей в лицо, видел беспощадный золотой свет у нее под веками, который затем угас совсем.