Книга К морю Хвалисскому, страница 127 – Оксана Токарева

Он отложил в сторону пустой рог и посмотрел долгим взглядом на боярышню.

– Все мы, кто служил в ромейской земле, присягали цезарю, и Александр не был исключением… – начал он, переведя взгляд на притихших парней. – Когда вы даете клятву верности вождю, вы разве думаете о том, чтобы залезть в постель к его жене?

Он хотел добавить еще что-то, но внезапно оборвал себя на полуслове. Мышцы его напряглись, как перед прыжком, взгляд прирос к постепенно увеличивающемуся облаку пыли на горизонте.

В следующий миг он уже стоял на корме. Туда же, чуя неладное, кряхтя, проковылял дядька Нежиловец.

Торопа, рысьи глаза и малый вес которого новгородцы давно уже успели оценить, подняли на мачту, и он долго всматривался в степную даль, втайне завидуя хищному летуну коршуну или хотя бы быстроногому Малику, который, дай ему боги человеческую речь, уже давно успел бы все разведать и обо всем рассказать.

– Что там? – нетерпеливо спросил Лютобор

– Да вроде как пастухи со стадом идут, – отозвался мерянин, недоуменно глядя на наставника.

Тот кивнул с видом человека, увидевшего именно то, что ожидал.

Тут недоумение отразилось не только на Тороповой физиономии, но и на лицах всех боярских людей.

– Эка невидаль… – начал было дядька Нежиловец. – И зачем из-за такого пустяка шум поднимать...

– Они слишком рано повернули к полудню, – пояснил Лютобор.

Теперь все, кто когда-нибудь бывал в степи, поняли, что имел в виду русс. Ни один сколько-нибудь рачительный хозяин, ни один хоть самую малость усердный раб не станет покидать тучные пастбища ради выжженной солнцем пустыни, если ему самому и его добру не грозит смертельнаяопасность.

– Гудмунд? – коротко спросил Вышата Сытенич.

– Думаю, да.

– Ну вот, вспомнили лихо, – вздохнул дядька Нежиловец.

Боярин провел рукой по серебристой бороде.

– С этими пастухами стоит поговорить.

Он велел убрать парус и переложил руль, правя к берегу. Однако разговора не состоялось. Едва завидев ладью, пастухи заорали на собак и замахали своими камчами, разворачивая почуявшее близость реки стадо вспять, затем ударили пятками по бокам своих мохноногих лошадок и со скоростью людей, преследуемых злыми духами, унеслись прочь.

Новгородцам ничего не оставалось, как отправиться дальше. Ближе к вечеру им встретился еще один кут, расположившийся на водопой. Его владелец, Сонат сын Кобикты, муж молодой жены и отец троих прелестных ребятишек, проявил большее, чем его утренние соплеменники, мужество. Поверив словам о добрых намерениях, подкрепленных щедрыми дарами, он не только согласился поговорить с новгородцами, но и пригласил их к своему скромному степному очагу.

Сонат и его семейство только этой зимой обосновались на правом берегу, перейдя реку по льду, ибо до того принадлежали к племени левобережных, или бедных печенегов. Престарелый Кобикты, отец Соната до сих пор носил халат с обрезанными рукавами и укороченными до колен полами – горестными знаками прежней разлуки со своим народом, и ни за что не хотел менять его ни на какой другой.

Жизнь на правом берегу оказалась сытней, но не безопасней. Сонат сын Кобикты рассказывал последние новости, и они полностью подтверждали самые худшие опасения новгородцев. Гудмундовы викинги ходко шли вниз по реке, предавая огню и мечу все, что им попадалось на пути. Сонат сказал, что так погиб муж его сестры, Урантагыз. Что случилось с самой сестрой и ее детьми, молодой пастух старался даже не думать. Спасаясь от жадности беспощадных ютов, Сонат и его соплеменники, собрав свои стада и погрузив в кибитки нехитрый скарб и семьи, спешили к отрогам Сорочьих гор, где располагались владения великих ханов Органа. Там, под рукой могучих воинов Степного ветра, они надеялись отыскать защиту от грозных неукротимых врагов.