Книга Сказки для долгой ночи, страница 41 – Ольга Вуд, Анастасия Перкова, Александра Яковлева, и др.

И не продвинуться больше ни взад, ни вперёд, коли Царевич смотрит на них да куёт то латы златые, то ладный крест, то плети плетёт, чтобы наперевес службе учёной селить в людях страх. Он его уважением зовёт, на свой лад.

Так дни и бегут. Усмехается Смерть. Больше не смею писать – Царевич вышел. Смотреть.

Бим, совершенно не чёрное ухо, сидел на лесной опушке, тяжело вздыхал.

– Долго ждать собираешься. – Рыжий кот, кличка которого уже почти стёрлась с таблички временем, уселся по соседству.

– Сегодня тот самый день, – пёс вздохнул ещё протяжней.

– Всё ещё их считаешь.

Рыжий никогда не задавал вопросов. Такая у него манера общения – сухо констатировать факты. Бим не знал, то ли он родился таким, то ли хозяин был весьма чёрствым человеком. Сам Рыжий предпочитал скрывать это, как и собственное имя.

Несколько листьев упало под чёрные лапы. Осень опаздывает. Но это хорошо. Хорошо, что дни ещё тёплые, подумал Бим, продолжая смотреть на поляну перед лесом.

Кто-то показался на выжженной солнцем тропинке. Сердце Бима понеслось в галоп, и даже хвост предательски забил по земле. Но это был не его человек. Неторопливые, шаркающие шаги старика в зелёном пальто можно было услышать, даже находясь под землёй, будь он чуть повнимательней и не отвлекался на кошачьи факты.

На знакомые звуки из-под валунов и высохшей травы выползла серая такса с ошейником цвета точь-в-точь как пальто идущего.

– Ливер проснулся, – буркнул Рыжий.

– Ливерпуль! – Собака показательно оскалилась, в причудливой позе вычёсывая репейники из-за уха. – Никакой я не Ливер!

– Ещё какой. И шерсть у тебя как у ливерных колбасок. Серая. Иногда и мне такой кусочек перепадал.

Злая шутка, неприятная. Бим лишь покачал головой. Рыжий был большим котом, породистым. А вот Ливерпуль мелкий и лохматый, таксам такими быть не совсем положено, если уж мериться чистокровностью. Игнорировать их разницу в размере было трудно. Рыжий запросто бы растерзал бедного Ливерпуля, но у него всегда находились дела поважнее. Да и манера проживать дни была уж совсем безразличная и ленивая.

Старик, наконец, дошёл до лесной опушки, тяжело дыша. Повезло Ливерпулю. У его человека меньше хлопот, а потому приходил он сюда чаще, да так, что пёс уже не ждал с прежней радостью. Бим на его месте никогда бы не перестал испытывать безразмерное счастье при виде до боли знакомых рук, пахнущих домом. Но запахов он больше не чувствовал – как и остальные обитатели опушки.

Старик остановился у логова, откуда появился Ливерпуль, и, громко кряхтя, опустился на колени. Его пёс сел напротив, виляя лохматым хвостом, и только ветер мог понять, сосны это скрипятили пёс тихо скулит о прежней жизни.

– Я тоскую, – с неподдельной грустью сказал старик, сжимая высохшую траву. – Колени совсем не те, боюсь, как похолодает, не смогу приходить. Не дойду.

– Ну, будет тебе, дед. Я перезимую, а ты весной приходи, – ответил Ливерпуль.

– Вкусного тебе принёс.

В кармане зелёного пальто зашуршал пакет, и уши таксы повернулись в сторону звука, предвещавшего лакомство. Съесть, конечно, у него не получиться, но инстинкт не усыхал даже у тех, кто на опушке жил очень долго. Старые руки извлекли из пакета несколько серых ломтиков и с заботой уложили на сухую траву.

– Вот. Твоя любимая.