Книга Песни вещих птиц, страница 99 – Валерия Скритуцкая

Следом за кружевом Пелагея достала из сундука блюдце, тяжёлое, со щербинками по краю, с паутинкой трещин в середине. Пустила по кайме яблоко, и оно закрутилось, сверкая румяными боками. Откуда только взялось такое, не сезон ведь ещё… На блюдце заиграло изображение: поросший травой лес, следы босых ног на влажной тропе, меж деревьев – ручей, медленный, точно в нём густая слюда вместо воды. А над тем ручьём – две волшебные девы с крыльями вместо рук: одна темна и бледна, у другой взгляд воинственный, волосы заплетены в мелкие косы.

– Грядущее показывает, – сказала Пелагея о блюдце, – да не всегда то, чего ждём…

Птицы вглядывались в небо – к ним уже слетала третья: крылья словно радуга, щёки румяны. Уцепилась огромными когтями за ветку и тоже посмотрела наверх. Там, в небесной мути, сверкнула огненная вспышка. Это пылали огнём крылья четвёртой птицы: лик её словно из золота, брови как языки пламени, во взгляде чернота. Вспыхнул лес, и в огне исчезло всё.

Пламя вырывалось из блюдца, и Таня отшатнулась в испуге, но огонь уже погас. Только в трещинах ещё теплилось, словно в остывающих жилах вулкана.

– Видишь, не всё нам ясно да не всё открыто, – сказала прабабка. – Но они поймут и справятся. Не на смерть их послала, а на испытание, уж придётся мне поверить, а им – довериться. Ты не печалься. Ступай и жди.

Чуть моложе звучал теперь её голос, и Таня вдруг поняла: уйма сил уходила у этой женщины, чтобы оставаться в мире Явьем, живом, ведь давно уже ему не принадлежала. А всё затем, чтобы указать неведомые пути своим правнукам, чья связь с миром вещих птиц ещё не угасла.

– Им я доверяю, – ответила Таня. – А верить ли вам?.. Знаю, какое колдовство вы творили. Отвары ваши памяти лишали, жизни неначатые обрывали… Не перечислить всего.

– Делала лишь то, что просили, внучка, – ответила Пелагея низким голосом. – Никого не принуждала. Что дар мне такой достался– я ли тому виной? Но цена уплачена, нету за мной долга. Ты вон живёшь, здоровая да красивая, дети твои новую судьбу плетут. Всё хорошо будет.

Она вышла, не оборачиваясь. За калиткой дышалось чуть легче, солнце припекало, растекалось теплом по хмурому лицу, плавило ледяной камень в душе. Дома она пошла прямиком к курятнику, вытащила из-под наседки три свежих яйца, в летней кухне разбила их над миской – с хрустом, подняв высоко и наблюдая, как выплёскивается вязкая жидкость. Она всегда так делала, когда была в хорошем настроении. Потом выскребла из банки творог, весь без остатка, чуть посолила, всыпала сахар и стала тщательно перемешивать, что-то напевая себе под нос.

Чернобог сидел на троне, прикрыв глаза. Неумолимая сила вилась коконом вокруг него, высушивая, истощая – кто пожелает себе такой судьбы? Проклятье, а не сила. Воздух вокруг него замирал, вода, что он пил, никогда больше не утоляла ничьей жажды, а там, где он ступал, сухими трещинами шла земля. Всё живое тянулось в его обитель, как в воронку, и здесь корчилось от боли, распадалось на части, теряя себя. А как покидал Чернобог этот чертог да шёл в другую обитель, нет им числа, – живое ещё долго спало, собирая силы. Потом проклёвывалось понемногу, не спеша, осматривалось по сторонам, силы по крупицам, по зёрнышкам собирало. Вновь зарождалось в новом круге. Силы текли сперва ручейками, позже разливались бурным потоком. Со временем живое забывало, что его ждёт в конце, – до тех пор, пока сюда не возвращался Чернобог, заново обходя чертоги.