Книга Мистер Буги, или Хэлло, дорогая, страница 118 – Саша Хеллмейстер

Хэл велел болтливой скотине в своей башке заткнуться, и тот холодно ответил: «В конце концов, это был мой план, и я это придумал. Так что засади ей и сдержись, как сдержался с этой шлюхой в доме Конни. Где одна, там и вторая. Где эти две, там и Констанс. Ты должен. Ты должен сдержаться. Ты должен стать кем-то нормальным, хотя бы попробовать».

Хэл вспомнил, как плохо ему было, когда он переспал с Милли и не убил ее, и у него едва не скрутило живот. Он боялся, что ему будет еще хуже сейчас, после второго такого опыта. Но Кэндис отвлекла его от этих мыслей.

– Присядешь? – она опустилась на кровать и похлопала рядом с собой.

«Странный мужик этот Стэн», – вот что она подумала. Странный, но милый. Вроде не из стеснительных, но слишком молчалив и спокоен. Будто чего-то боится, что ли? Он сел рядом и привлек ее ближе, обняв за талию. После короткого мгновения – поцеловал. Поцелуй был спокойным, почти вялым, и Кэндис вспомнила странное, не вяжущееся с близостью с незнакомцем слово – «целомудренный». Да, пожалуй, он был именно таким, их поцелуй.

Она позволила себе упереться рукой Хэлу в грудь и толкнула его на кровать. Он упал на куцую подушку, пропахшую женским потом, духами и дешевым порошком. Его замутило, желчь подкатила к горлу, но он сдержался. Он прикрыл глаза и попытался вообразить, что находится за много миль отсюда, в Смирне, на втором этаже в доме Конни, в ее спальне. Он представил, что подушка пахнет ее телом – горько, будоражаще, с легким оттенком обжигающей корицы. Его Конни так хороша… Она как хэллоуинское угощение. Осенняя и ласковая, податливая, льнущая к нему. Добрая. Одинокая. Похожая на него. Хэлу немного помогло то, что он держал в голове ее образ. Он открыл рот шире и позволил Кэндис углубить поцелуй. Вместе с тем он взял за край ее топик и задрал его, обнажив грудь в несвежем бюстгальтере.

«Не смотри», – приказал ему Другой Хэл. И этот, настоящий, Хэл Оуэн снова прикрыл глаза, на ощупь подняв этот бюстгальтер и касаясь мягкой груди, вывалившейся наружу, как перезрелая брюква. Кэндис застонала ему в рот, обхватила его бедра ногами и ловко расстегнула рубашку, ладонями лаская открывшееся перед ней загорелое тело – не такого загара, которого добиваются в соляриях и на пляжах, а странно естественного, поцелованного солнцем и летом дикого океанского берега, словно этот мужчина в самое пекло работал там, на песке, и наливался солнечным жаром. На широкой груди волос почти не было, но на животе, от пупка, шла темная дорожка. Кэндис расстегнула ему ремень на брюках, застежку и молнию. Он выпутался из них и сбросил на пол, потом поднялся на локтях и вылез из рубашки. Прямо с Кэндис на бедрах он привстал и бросил рубашку в кресло: Кэндис только взвизгнула и придержалась за его плечи.

– Бог мой, – хихикнула она, – чувствуя, что к низу ее живота прижался теплый, приятно плотный, крепкий пенис, больше широкий, чем длинный – ну уж не такой выдающийся, как у ее бывшего, – а потом решила польстить: – Ты меня сводишь с ума.

Хэл ничего не сказал и снова лег на спину, покорно распластавшись по кровати. Он держал обе руки на упругой маленькой заднице этой сучки, боясь, что вопьется пальцами ей в горло, если отпустит себя и разрешит сделать это. Девчонка прильнула к его груди и начала возить по ней губами, то кусая, то лаская кожу языком. Хэл безразлично смотрел в потолок. Он впервые в жизни почувствовал себя странно, точно был обколот транквилизаторами. Боль от осознания, что ничего в нем не всколыхнулось от близости, и от понимания, что он не сумеет сдержаться, когда в его руках окажется Конни, завладевала им. Он лежал, пялился на тени на потолке и чувствовал что-то сродни омерзению и раздражительности, когда Кэндис сползла вниз по его груди и животу все ниже, лаская его плоть с громкими влажными звуками.