Книга Мистер Буги, или Хэлло, дорогая, страница 214 – Саша Хеллмейстер

Конни надолго замолчала после всех формальных мероприятий, а потом, уже весной, когда им с отцом разрешили переехать в Миннесоту, смогла хотя бы немного выдохнуть. Каждую неделю Гарри Мун узнавал, как ведутся дела по поимке преступника, а Конни ежедневно просматривала вместе с ним криминальные сводки штата. Она помнила рассказ Гвенет о том, как однажды, сидя в кофейне, та увидела фотографию Клайва Канна в новостях. Конни боялась увидеть точно так же фотокарточку Хэла, Хэла Оуэна, застреленного полицией или арестованного, пойманного за все совершенные им убийства. Просыпаясь ночами в поту, от собственных сдавленных хрипов, Конни все еще видела, совсем как наяву, Хэла. Во снах этих он лежал на асфальте накрытым белой простыней – и Конни всегда плакала, уткнувшись в подушку и накрывшись с головой одеялом.

Ей очень не хватало Хэла Оуэна, и даже отец, который теперь принадлежал только Конни, не смог заменить того, кого она боялась и так хотела увидеть хотя бы раз.

Никто бы не смог.

* * *

Гвенет Оуэн умерла пятого декабря две тысячи двадцатого года. Ни Джой, ни Сесиль не застали этого. Их не стало еще раньше. Обе пропали, куда – никто не знал. Близких родных, настолько близких, что озаботились бы их исчезновением, ни у одной не оказалось.

Перед смертью Гвенет долго чувствовала сильную слабость, такую, что уже не могла встать с постели. Она жаловалась на боль во время глотания, последние месяцы ее часто и обильно рвало, и она стала похожа на тень себя. Лишенная аппетита, страдающая сильным слюнотечением, с каждым проглоченным куском она ощущала только вкус металла и лежала на кровати не шевелясь, чтобы сильнейшая боль в животе не разрывала ее на маленькие кусочки. Она думала умереть достаточно быстро, чтобы избежать воспоминаний о своем прошлом, – но они преследовали ее. В газетах она успела прочитать о новом страшном убийстве, потрясшем все северное побережье. Отложив газету, она поклялась больше никогда не вспоминать сына, но каждую ночь он снился ей. Но только в начале декабря, впав в предсмертное забытье, где ее не мучила ни кровь в моче, ни потливость и одышка, ни рвота, ни рези в желудке, Гвенет на грани между дремой и явью увидела то ли сон, то ли воспоминание. Тогда она была совсем еще молодой, и тела ее мужа и его брата лежали в подвале. Она не помнила, как свыклась с этим, но это произошло, и ей некуда было деться. Зато помнила, как готовила омлет, повязав на талию свой привычный фартук, когда Клайв подошел к ней со спины, обнял и наклонился так, что она ощутила дыхание на своей шее. Он сунул руки под фартук, ей на живот, и тихо сказал:

– Таким должно быть каждое твое утро.

Она уже позабыла, делал ли так ее муж: он прошел по ее жизни вскользь, почти незамеченным, как призрак. Но Клайв остался в ней, как глубокий кровавый отпечаток, сделанный в снегу, пока его не заметет буря. А потом буря эта стерла и его.

В то утро Гвенет развернулась к нему, посмотрев прямо в лицо. За его спиной была дверь в подвал, и Гвенет все казалось – а ну как она откроется, и оттуда выглянет полуистлевшее, мертвое лицо мужа? Что бы он сказал тогда? Что жена его – подлая, мерзкая шлюха, на самом деле сама предложившая себя убийце. Где была правда? Клайв выключил плиту, отвел Гвенет в гостиную и, уронив ее на диван, сделал с ней что-то, что очернило ее душу, возможно, навсегда – но Гвенет могла поклясться Господом Богом и всеми ангелами, что никогда в жизни она не чувствовала себя лучше, и признаваться, что стала тогда чудовищем, себе не захотела. Она вспоминала его быструю, узкую, как стилет, улыбку, и становилась не больной старухой, отравленной ртутью и умирающей в доме престарелых в Акуэрте, в своей одинокой комнатке на металлической кровати у окна, а снова молодой, красивой и желанной Гвенет. Гвенет Оуэн. Клайв звал ее Гвен и Гвенни – и никто не смотрел на нее так, как он, хотя он был сущий ублюдок, а она за целую жизнь никогда не чувствовала ничего, что чувствовала в те несколько дней.