Книга Список подозрительных вещей, страница 46 – Дженни Годфри

Убедившись, что вокруг никого нет, я вернулась к Шэрон и сказала:

– Думаю, всё в порядке.

Она посмотрела в небо, где над нами нависали тучи.

– Пойдем внутрь вместе?

Шэрон кивнула, и я сообразила, что с того момента, как мы подошли к фабрике, она не произнесла ни слова.

– Ты в порядке? – спросила я.

Шэрон не ответила и стала подниматься по лестнице, ведущей на второй этаж, где находилась приоткрытая дверь. Наши шаги громко стучали по железу. Я достала фонарик, открыла дверь, и мы оказались внутри. Открывшаяся перед нами картина напомнила мне, как мы в школе пели гимн и в нем говорилось о «мрачных сатанинских фабриках»[16]. Повсюду стояли старые ржавые станки, покрытые паутиной, как скелеты – истлевшей одеждой. Мое сердце забилось где-то у горла, и я взяла Шэрон за руку.

– Не бойся, – сказала я, но дрожь в голосе выдавала мой страх.

– Я не боюсь! – прошипела она, вырывая свою руку.

Я направила на нее фонарик. Неужели ей не страшно так же, как и мне? Но когда я в свете фонаря увидела ее светлые широко распахнутые глаза, поняла, что она просто притворяется, как и я. Я опять протянула ей руку, и она взяла ее. Мы крепко держались друг за друга.

Чтобы понять, что собой представляет помещение, я обвела фонариком выщербленные стены и потолок, где тянулись и пересекались трубы и балки. Я представила, как под этим потолком мужчины и женщины трудятся на уже замолкшем оборудовании. Те самые люди, которые переместились в Бюро по трудоустройству, где теперь работает тетя Джин.

Я только раз видела, как тетя Джин плачет. Это даже нельзя было назвать плачем; это было скорее наблюдение за тем, как человек ведет безмолвную борьбу с эмоцией, которую удается быстро одолеть. Она тогда рассказывала, как сильно изменился ее отец – мой дедушка – после закрытия фабрики. Мне стало неуютно, когда я обнаружила, что у тети Джин есть эмоции.

«Тете Джин очень тяжело, – сказала мне тогда мама. – Она жила здесь еще в те годы, когда нашему городу было чем гордиться. Еще до того, как он сник и стал стыдиться самого себя. Это очень больно – видеть его таким, когда знаешь, каким он был».

Все звуки на фабрике усиливались – от скрипа усталых костей старого здания до ритмичного «кап-кап-кап» какой-то жидкости – и эхом отдавались от стен. Мне даже показалось, что слышу шуршание мышей или крыс, однако я отогнала эту мысль, посветив фонариком из стороны в сторону, как в полицейских сериалах по телевизору.

Каждый наш шаг сопровождался стоном пола, и я прикидывала, как будет лучше: освещать фонариком путь впереди или светить под ноги, чтобы мы никуда не свалились. Все предостережения взрослых вдруг оказались оправданными. Я почувствовала, как Шэрон сжала мою руку, когда снизу донесся громкий стук. Мы замерли и затаили дыхание; я выключила фонарь. Ни звука. Наверное, это ветер, решила я, но вспомнила свое ощущение, когда мне показалось, что за нами наблюдают у углового магазина. Ощущение было физическим, как ожог крапивой.

Я опять включила фонарик, и мы двинулись вперед и стали высматривать что-нибудь подозрительное; луч света скользил по полу, как луч маяка – по морю. Я старалась не смотреть на блики и тени на стенах, дабы в моем сознании не формировались какие-нибудь картинки. Мы искали тела, а не привидения. Мы на цыпочках крались вперед, оценивая безопасность каждого шага, и резко остановились, когда пол буквально содрогнулся от громкого удара.