Книга Диавола, страница 141 – Дженнифер Торн

– Напоследок,значит. Супер. Слушай, сделай мне одолжение, ладно? Когда твоя жизнь снова полетит под откос, хотя обвинить в этом меня ты уже не сможешь, – а она полетит, Бенни, это ведь жизнь, – когда ты порвешь с очередным дружком, кем бы он ни был, когда выгоришь на своей учительской работе, как выгорают остальные, когда непредвзято оценишь все, что случилось в Италии, когда наконец сумеешь, на хер, быть честным с самим собой и от страха тебе захочется залезть ко мне в кровать, свернуться клубочком и уснуть в тепле и безопасности… Сделай вид, что я умерла. Прими это как данность. Уговор?

С минуту Бенни дышал в трубку, обдумывая ее слова.

– Да, – сказал он. – Уговор.

И Анна нажала на отбой.

Она торжествовала. От нервного веселья перед глазами поплыло. Сейчас она видела перед собой не того Бенни, каким он был в последние десять лет, а брата-близнеца из детства, маленького мальчика с взмокшими волосами, который нуждался в ней и ее силе, в прохладе ее тела, которая только и могла остудить его жар, в ее руке, за которую он крепко держался, когда они вместе шли в детский сад.

Вспомнив привычку Бенни брать ее лицо в ладони и со смехом покрывать поцелуями, Анна разревелась прямо там, на полу возле холодильника. Сотрясаясь в рыданиях, она стонала и корчилась, словно приняла яд, а воздух вокруг нее искрился весельем. Выплакавшись, она легла спать.

* * *

Анне снилось, что она лежит в постели в комнате на верху башни. Окна распахнуты, предвечерний свет льется сквозь тонкие белые занавески, легкий ветерок врывается в теплое марево, ерошит ей волосы.

Она перевернулась на другой бок и обнаружила подле себя Катерину. Губы и щеки молодой итальянки раскраснелись от сна, одуванчиково-желтые волосы рассыпались по обнаженным плечам. Катерина проснулась: длинные ресницы затрепетали, явив голубовато-зеленые, как вода в горном ручье, глаза. Она по-кошачьи медленно моргнула и наконец взяла лицо Анны в теплую ладонь, провела пальцем по коже. А потом одним движением оседлала Анну и принялась целовать. Ее поцелуи были нежнее шелка.

– Теперь ты меня понимаешь, – промурлыкала Катерина голосом столь же сладостным, как прикосновения. Склонившись над ухом Анны, она зашептала: – Мой разум – твой разум, мои мысли – твои мысли, моя речь – твоя речь. Я говорю – ты слушаешь. Понимаешь. Повинуешься.

Анна повернула голову и увидела на запястье Катерины пятиконечную звезду в круге, аккуратно вырезанную ножом. Наверное, это очень больно – вот так себя резать. Анна по-матерински ласково поцеловала тонкие линии – капелька волшебства, чтобы унять боль. Катерина закрыла глаза, расслабилась, переместила руку ниже – туда, где Анна не могла видеть, а могла лишь чувствовать.

Анна отдалась чувствам, отдалась ей, своей госпоже на белых простынях. Наслаждение захлестнуло ее, и она осознала, чего желает. Понимать. Повиноваться.

Иного выбора у нее не было.

Уговор?

Уговор.

Анна встала с постели, в кои-то веки чувствуя себя отдохнувшей. На соседней подушке виднелся вдавленный след, на простынях – тоже. Она спала не одна. Смотреть на разгром в гостиной не было сил, поэтому Анна сразу направилась в ванную, полностью оделась и обулась и только тогда обвела взглядом комнату. Разбитые бутылки – осколки она так и не убрала; на столе – сгнивший банан, кожура с одного края уже расползлась в черную жижу. Белая Дама повсюду: на полу, на стенах, холстах, окнах, эта ухмылка, десятки пар этих глаз, пронзающих ее, точно лучи лазера. И мухи, тучи мух. У нее дома всегда было так много мух? Краем глаза уловив что-то белое, Анна повернулась. Листок бумаги, подсунутый под дверь. «Требование освободить квартиру в тридцатидневный срок».