Книга Мертвый сезон. Мертвая река, страница 178 – Джек Кетчам

Вокруг сомкнулась безмолвная ночь.

Кровь, покрывавшая лицо и груди Женщины, постепенно начинала подсыхать.

Это был один из тех редких моментов, когда Заяц не улыбался.

Женщина собрала оружие убитых, их револьверы.

Правда, она никак не могла отыскать револьвер толстяка. Видать, в кусты отлетел.

Несколько секунд она молча постояла рядом с телом, пристально всматриваясь в его лицо. Почему-то оно казалось ей знакомым. Вроде бы она уже видела его когда-то, давным-давно. Она смотрела, прищуривалась… но так и не вспомнила.

Его куртка в тех местах, где успел поработать нож Зайца, пропиталась кровью. Для пущей уверенности она пнула его ногой под ребра – толстяк даже не шелохнулся.

Она еще раз вгляделась в его лицо.

Человек этот представлял из себя некую загадку.

Определенно, когда-то она его уже встречала.

Оставались и другие загадки. Тот младенец, например.

Она слышала вопли женщины – они звучали где-то рядом, – и надеялась на то, что Первый Добытый все же отыскал их всех – и мальчишку, и женщину, и, главное, младенца, чей дух помог бы смыть пятно позора непролитой крови.

Больше потом никто уже не кричал.

Не оставалось ничего иного, кроме как самой пойти и посмотреть, как там дела.

Она перебросила Землеедку себе через плечо, стараясь при этом не смотреть на ее рану – не стоило глядеть на то, как умирают другие. Нехорошо это.

С безмолвно идущим следом за ней Зайцем и лежащим на плече телом Землеедки – из него продолжала вытекать все еще теплая кровь, стекавшая по ее спине и падавшая на землю, давшую девочке это имя, – Женщина направилась в сторону моря.

* * *

Люк спрятался за деревом в густой тени от высившегося над ним помоста, обозревая тропинку позади себя. Глядя на мужчину и мать, прекрасно различая обоих.

Вцепившись одной рукой в волосы Клэр, мужчина волочил ее за собой – та плакала, пыталась вырваться, спотыкалась. Потеряв терпение, он вытолкал ее вперед себя, тыча ей в затылок обухом топора и тем самым подгоняя. Она тихонько постанывала от боли.

Судя по всему, ему нравилось угрожать его матери. Причинять ей боль.

Еще никогда Люку не было так страшно, как при виде этого зрелища.

Неожиданно он вспомнил нечто такое, что уже успел давным-давно забыть. Как-то однажды он проснулся от доносившихся с первого этажа их дома громких голосов, и, спустившись, увидел мать прижавшейся спиной к дверце холодильника. Возвышавшийся перед ней отец одной рукой обхватил ее за шею, а другой сжимал стакан с какой-то жижей. Отец то отпивал из стакана, а то подносил его к лицу матери, словно намереваясь ударить ее им, и при этом беспрерывно кричал, что «не ее собачье дело», как он проводит свободное время, и что будет приходить домой – если вообщебудет приходить – тогда, когда ему это заблагорассудится. А уж будет она сидеть и ждать его или нет, пусть решает сама, и вообще пускай делает все, что хочет.

При этом он часто произносил одну и ту же короткую фразу, начинавшуюся с «Еб…», но делал это как-то злобно, угрожающе, а отнюдь не так, как обменивались ею приятели Люка, когда играли на школьном дворе, и при этом сжимал шею матери, хотя она неоднократно просила его отпустить ее, умоляла: «Стивен, пожалуйста!» – и все это время, как казалось Люку, старалась сдерживаться и не плакать. Но тогда, сам того не подозревая, заплакал уже Люк, и когда это случилось и родители услышали его – отец вдруг обернулся, посмотрел на него и наконец отпустил мать.