Книга О чем смеется Персефона, страница 56 – Йана Бориз

Наконец застолье подошло к концу. Жених взял ее за руку, поклонился и повел вверх по лестнице в их общую спальню. Мирре ужасно надоело сидеть под покрывалом без единого слова, и она обрадовалась завершению такого неинтересного торжества. Сегодня снова предстояло заниматься супружеским делом, без этого никак – все-таки первая брачная ночь. Она приготовилась терпеть, позволила Азифу себя раздеть, но осталась совершенно равнодушной к его признаниям и многословному пересказу всего, что наговорили приглашенные.

В этот раз снова досталось много боли, не так как в самый первый, но изрядно. Она не смела кричать в чужом доме, поэтому заплакала. Мужа ее слезы не тронули, наоборот, распалили. Он особенно тягуче всовывал своего толстяка, дрыгался и доставлял несказанные мучения. С ласками тоже не задалось: нынче у новобрачного не хватило на них ретивости, но это пусть, лишь бы поскорее урезонил свой жадный до услад уд. Жена продолжала тихо плакать, муж буйствовать: то колотил, будто вбивал кол в ведьмину могилу, то макал, как хлебный мякиш в подливу, то замирал, давая надежду на завершение пытки, чтобы снова начать наяривать с неистовой силой и прибывающим остервенением.

Но и это закончилось. Обессиленная Мирра провалилась в сон, у нее даже не хватило сил поговорить о ближайших планах.

А назавтра оказалось, что ритуал еще не исчерпан полностью: ранним утром в комнату бесцеремонно вошла мать Азифа с тремя пожилыми товарками. Она жестами велела освободить постель, сдернула простыню и уставилась на нее с недоверием и порицанием. Прозвучал короткий злой вопрос. Азиф потупился. Снова вопрос. Наконец свекровь перешла на русский:

– Где кровь? Почему нет крови?

Окончательно потерявшаяся Мирра не могла вымолвить ни слова. Она искала поддержки у возлюбленного, но он почему-то не спешил объясняться.

– Нечестная девица не станет женой моему сыну! Уходи! – Свекровь грозно сверкнула глазами.

Азиф начал что-то сбивчиво говорить, но мать просто махнула на него просторным черным рукавом, как ворона крылом. Она кинула Мирре, как выплюнула:

– Уходи, или я скажу отцу.

Старушка Москва из века в век разрасталась кольцами, как древесный ствол: Белый город, Земляной вал, Камер-Коллежский вал. Правители меняли на свой вкус уклад горожан: на месте ярмарочных рядов возводили храмы или ровняли площади, на бывших покосах строили дворцы или сбивали в кучу казармы. Из остатков получались посадские кварталы, иногда деловито упорядоченные, но чаще хаотичные, в сбивчивом ритме внезапного настроения.

Двор Чумковых, где Тамила угостилась из помойного ведра, стоял фасадом к обычной кривоватой Рогожской улочке, а дальним углом – к неглубокой ложбине между лесным и кожевенным складами. Сосед-лесоторговец ежеминутно опасался пожаров, так что оборонил свои владения ложбиной в полторы сажени. Земля скоро заровнялась, утопталась и стала коротким путем к площади. Потемну она часто оставалась в запустении, но по свету ею не брезговали. Еще отец Степана – не будь простаком! – выпилил неприметную калиточку, и теперь вся семья пользовалась ею чаще, чем главными воротами.

Тамила возвращалась по Коломенке от ее сретения с Носовихой, а Степан шагал навстречу, чтобы найти ее и привести домой. Они молча крепко обнялись, и она втайне пожелала, чтобы их увидела давешняя шалабуда, хулиганка с растрепанными косами. Потом, конечно, они немножко поссорились.