Книга О чем смеется Персефона, страница 93 – Йана Бориз

Кутья стряпалась несложно. Вдобавок к скучноватому рису надлежало запастись медом, изюмом и орехами. Кушанье это нынче превратилось в поминальное, но раньше его обязательно подавали к столу и на Рождество, и на Пасху, по крайней мере так делали в ее детстве, на палубе беззаботного парусника, и теперь Лида не жалела кунжута и сушеного инжира из заветных ташкентских запасов. Чтобы получилось по-настоящему вкусно, рис нужен рассыпчатый, как для узбекского плова, а не для густого киселя или больничной кашицы. Можно порыться в кладовке и найти остатки длиннозерного, а можно взять и круглый, подаренный каким-то екатеринодарским сослуживцем Степана Гавриловича. Он еще говорил, что такого на Черниговщине не добыть днем с пистолетом. Много он понимает! Здесь, если постараться, можно купить слона с жирафом и олеандры с бугенвиллеями. Варить рис можно по-всякому. Самое простое – не жалеть воды. Когда забулькает в кастрюльке кипяток, туда отправляется крупа. Без промедления, сразу же начать помешивать, чтобы зернышки не приклеились друг к другу или к оловянным стенкам. Холодной воды не нужно: в ней рис выпускает крахмал, это хорошо для размазяши, но не для колева. Можно сыпануть чуток соли, но по большому счету она не нужна. Самое важное – не пропустить момент, когда крупинки уже мягкие, но до окончательной готовности им еще потомиться минутку-другую. Теперь рис отправляется в дуршлаг, промывать его необязательно, но если вдруг стряпуха зазевалась, слегка переварила, то сразу же надо сунуть под холодную воду. Однако Лидии этого не потребуется, она как будильник. Пока каша остывает, есть время для остального: грецкие орехи завернуть в чистую кухонную тряпицу и поелозить поверх нее толстой скалкой, запарить кипятком изюм и прочие вкусности. Долго вымачивать нужды нет – цукаты не каменные. Мак лучше залить горячим молоком. Когда он разбухнет, следует процедить и растереть в деревянной ступке. Возиться с одной ложкой – знатная докука, но деваться некуда: без него кутья не выйдет ароматной. В конце остается только все смешать – вот и готово, можно отставить в сторону, чтобы настоялась и вышла к столу отдохнувшей, смачной, с блестящими, будто политыми сиропом кусочками сладостей.

Лидочка отставила кастрюлю, насыпала в кружку горсть сушеной ромашки, залила кипятком, села на новенький некрашеный табурет, пахнущий сосной и совсем чуточку костром, только-только из столярки. Кутью она готовила для сослуживца Степана Гавриловича, холостяка. У того скончалась мать, и все офицеры части получили негласное задание принести что-нибудь к поминальному столу.

Двенадцать лет Лида прожила с Чумковыми, как осиротевшая кузина у добреньких помещиков. Степан Гаврилович с Тамилой Ипполитовной терзались виной и заботились о ней и ее Игнатушке, Турсын Сенбигалиевич справил новые документы, вроде она не сама по себе, а пришла вместе с несознательными беженцами от советской власти. Теперь у нее новая фамилия – Бахытжанова. «Бахыт» на их языке – «счастье». Получается, стала она счастливой.

В Саракташе, в серевшей непереваренными сумерками спальне, Лидия совсем не думала ни о счастье, ни о будущем: ей мучительно хотелось пить, и больше ничего. Страха никакого тоже не было, потому что самое жуткое уже случилось: гадина Колгот забрал ее Елисея и кинул в топку прожорливой смерти, а сама Лидочка отняла колготскую игрушку – красавицу Лариску и запихнула в ту же горловину, вдогонку своему незабвенному, ненаглядному, непрощенному.