Книга Грымза и надувной Валентин, страница 9 – Евгения Серпента

— Счастье делает людей черствыми.

— Если бы только счастье, — вздохнула Валентина. — Когда тебя предают, ты сначала ненавидишь весь свет, а потом прячешься за бронированным стеклом. Чтобы никому больше не удалось это повторить. А через какое-то время понимаешь, что тебе нет никакого дела до других. Пусть живут как хотят, лишь бы не трогали.

Промелькнул рой мгновенных воспоминаний-вспышек — как искры от костра.

«Прости, Валя, я ухожу. К Ирине».

«Извини, Валь, но ты сама виновата. Если он выбрал меня, значит, ты не смогла его удержать».

Острая боль и тошнотворный запах крови. Заунывный вой скорой. Холодные руки врача.

«Мне очень жаль, но беременность сохранить не удалось…»

«Валечка, не переживай так, детка. Не последний мужчина на земле, найдешь получше. И ребенка еще родишь».

«Нет, мама, не хочу больше никого искать. Собирать себя по кусочкам, чтобы снова разбили? Слишком больно».

— Как странно! — Мужчина покачал головой. — Вы сейчас сказали то, о чемя думал весь вечер. Другими словами, но, по сути, именно то. Работаешь, спортом занимаешься, путешествуешь, с людьми общаешься. Делаешь вид, что все в порядке. А ощущение — как будто в батискафе на дне океана.

— А вокруг зубастые чудовища, которые сожрут тебя, если стекло вдруг лопнет. Точнее, то, что от тебя останется.

Зачем я все это ему говорю, с горечью спросила себя Валентина. Абсолютно незнакомому человеку, которого вижу впервые. Да нет, даже не вижу, только размытый силуэт. Хотя вот такому невидимке легче исповедаться. Не зря же в католических храмах священник в исповедальне за решеткой, чтобы его не было видно. Трудно говорить о личном, глядя человеку в глаза. Если только не знаешь точно, что больше никогда его не увидишь.

— Как странно… — повторил мужчина задумчиво. — Близкому человеку зачастую не скажешь, что у тебя на душе, а тому, кого видишь впервые и больше не увидишь никогда, легко.

Валентина вздрогнула и чуть не уронила телефон, в котором, сощурившись, пыталась найти значок нужного приложения.

А может, это такой пошлый пикап? Ах, мы оба такие одинокие, тонко чувствующие, никем не понятые, да еще и мысли у нас сходятся. Давайте поодиночничаем вместе!

Да нет, не похоже. Одиночество и правда обостряет чувства. Фальшь распознаешь на лету.

— Это как в кротовью нору, — сказала, пожав плечами. — Или ветру на берегу моря.

— Да. Но иногда хочется и с живым человеком поговорить. Который притворится, что ему интересно. Что сочувствует.

— А ты поверишь в это. Потому что хочется поверить. Выглянуть не секунду из своей скорлупки. И обратно.

— Да, — снова согласилась собеседник. — Знаете, потому что улитка в домике — важная такая. С рогами. Крутая. А без домика — всего лишь слизняк, которого растопчут просто от нефиг делать. Потому что фу.

Валентина представила себя важной улиткой. С рогами. Хотя нет, это не рога, это глаза у нее такие. Но неважно. Все равно представила — и улыбнулась. И мужчина тоже улыбнулся. Она это даже не столько увидела, сколько угадала. Потому что теплом каким-то повеяло. Как будто с мороза открыла дверь в дом.

Что-то происходило. Действительно странное. Необъяснимое.

— Я в детстве улиток уговаривала: «Улитка, улитка, высуни рога, дам пирога». А пирога никакого и не было. Все казалось, что сейчас и правда высунет рога и скажет: «Э, Валя, а пирог-то где?»