Книга Гримуар Скверны, страница 49 – Таша Вальдар

Алиса покачала головой, её лицо было серьёзным.

— Пока что здесь, в лагере, шанс выжить выше. Мы ещё слишком слабы. И слишком мало знаем. Выйти за стены сейчас — это самоубийство.

Он не стал спорить, лишь кивнул. Впервые её осторожность не вызвала у него раздражения, а показалась разумной.

Они научились понимать друг друга без слов. Он видел, как она морщится, делая слишком резкое движение, и молча пододвигал ей опору. Она замечала, как он инстинктивно ищет её взгляд, входя в незнакомое помещение, и коротким кивком подтверждала:

«Я здесь, всё в порядке»

Это было страшнее любой ссоры — эта молчаливая координация, выросшая на дрожжах взаимного спасения. Это было признанием, что они — часть одной системы, где поломка одного ведёт к гибели другого.

Однажды вечером, сидя у общего костра, они услышали, как один из ветеранов, старый рубака со шрамом через пустой глаз, рассказывал кому-то о «Певце Бездны» — не как о суеверии, а как о реальной силе, что искажает разум и насылает кошмары, что шепчет из самых тёмных углов сознания, пока не останется лишь пустота.

Алиса, не глядя на Марка, тихо сказала, почти шёпотом:

— Элиас не врал. Это... реально.

— Похоже, что да, — так же тихо отозвался он, и его плечо на сантиметр приблизилось к её плечу, будто для защиты от этого леденящего знания, от той тьмы, что жила теперь и в них самих. — Это объясняет те голоса... на окраинах сознания.

Это было всё. Но в этом простом согласии, в этом признании общей уязвимости перед чем-то большим, чем твари, было больше доверия, чем во всех их прошлых словесных баталиях. Они больше не были одиноки в своём знании. Их двое.

Именно в эти дни Марк с отвращением и ужасом осознал, что его желание к ней стало ещё острее и извращённее. Раньше оно было простым, почти животным — прижать, взять, заставитьзамолчать этот ядовитый рот, доказать своё превосходство. Теперь же оно усложнилось, стало опаснее. Его тянуло не только к её телу, к тому, как её штаны облегали её стройные бёдра, когда она наклонялась, но и к этой новой, хрупкой тишине между ними. Ему хотелось не просто обладать, а... что? Защищать? Быть рядом? Слышать, как она тихо ругается во сне, и знать, что это он — причина этого сна, что её кошмары — это и его кошмары?

«Чёрт, да ты совсем ебанулся, — пронеслось у него в голове с ясностью, рождённой болезнью. —

Она тебя на нож хочет посадить, а ты тут о какой-то... защите думаешь».

Но это не помогало. Он ловил себя на том, что наблюдает, как огонь играет в её рыжих волосах, как она чуть склоняет голову, обдумывая очередной маршрут, как её губы шевелятся, когда она о чём-то молча размышляет. И его сердце сжималось от странного, непривычного чувства, в котором злость и желание смешивались с чем-то тревожным и тёплым, как тот самый ожог от скверны — болезненно, но даруя силу. Он ненавидел эту слабость. И боялся её.

Однажды ночью она проснулась от кошмара — не о тварях, а о падении в пустоту, о том, что её никто не поймает, что она летит в никуда, и с каждым метром от неё отваливаются куски памяти, личности, самой сути. Она резко села на постели, сердце бешено колотилось, выстукивая ритм паники. И увидела, что он не спит. Он сидел, прислонившись к стене, и смотрел на неё через темноту, и в его взгляде не было вопроса. Было понимание, как будто он только что вернулся из того же самого места, из той же бездны.