Книга Гримуар Скверны, страница 60 – Таша Вальдар

Когда последнее щупальце было отброшено и вход в шахту наскоро завален обломками и трупами тварей, наступила давящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, свистящим дыханием выживших и стонами раненых.

Марк, истекая кровью, прислонился к грубой каменной стене, его лицо было пепельно-серым. Алиса, стиснув зубы, подошла к нему. Её лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря.

— Дай посмотрю, — приказала она, не глядя ему в глаза, а уставившись на кровавое пятно на его спине.

— Не надо, — буркнул он, отворачиваясь, пытаясь сохранить остатки бравады. — Само заживёт.

— Не будь ребёнком. Ты истекаешь кровью. И если ты сдохнешь тут от заражения или потери крови, я останусь здесь одна с этим дерьмом. С Сайласом, с Горном, со всем этим адом. Мне не нравится эта перспектива. Ты хоть и говно, но говно знакомое.

Он фыркнул, коротко и болезненно, но позволил ей грубо разорвать ткань на его плече. Рана была глубокой, рваной, края уже почернели от ядовитой скверны. Она, стиснув зубы до хруста, принялась обрабатывать её подручными средствами. Спирт, который она вылила на рану, заставил его взвыть ругательства, от которых воздух загорелся бы в иной ситуации.

— Тише, — шикнула она, с силой прижимая тряпку к мясу. — Терпи. Ты же большой и сильный.

— А ты... наслаждаешься, да? — прошипел он, его лицо исказилось гримасой, в которой боль и ярость боролись за превосходство.

— Безмерно, — холодно, отчеканивая каждый слог, ответила она, надавливая на рану так, что он вздрогнул. — Это самое приятное, что было у меня с тобой. Прямо катарсис какой-то.

Он резко повернул голову, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Его дыхание, с примесью крови и самогона, обжигало её губы. В его глазах, помутневших от боли, плавала ярость, животный страх и невыносимое, невысказанное влечение, как тёмная вода под тонким льдом.

— Врёшь, — хрипло, почти беззвучно прошептал он. — Вчерашняя ночь... твои пьяные слёзы... это было приятнее.

Она не отпрянула. Её зелёные глаза сузились до щёлочек, в них вспыхнул опасный, изумрудный огонь.

— Напомни мне, чем именно? Твоими жалкими, похабными попытками меня унизить? Это было... скучно. Как плохой стрим с низкими донатами.

— А твоя дрожь была скучной? — его губы искривились в подобие улыбки, больше похожей на оскал. —А твои слёзы? Они были очень... выразительными. Искренними. Настоящими. В отличие от тебя.

Она закончила перевязку и с силой, со злостью, оторвала последнюю полосу ткани, завязывая узел.

— Готово. Постарайся не умирать. Пока я не разрешу.

Она развернулась и ушла, не оглядываясь, её прямая спина была вызовом всему этому миру и ему лично. Но теперь оба они знали: каждый раз, используя свою силу, они роют себе могилу. И эта общая, страшная тайна связывала их крепче любой ненависти.

Барак был пуст и погружён в гнетущую атмосферу, нарушаемую лишь редкими, приглушёнными за стеной шагами и отдалённым, как из другого измерения, хлопаньем дверей. Где-то шла жизнь «Улья», но здесь, в их углу, царил своеобразный вакуум после битвы. Воздух был густым от запаха пота, крови и сладковатого дыма от примитивной печки-буржуйки, на которой они иногда пытались подогреть свою скудную пайку.

Еда здесь была актом выживания, а не удовольствия. Безвкусные, серые концентраты в металлических тюбиках, похожие на зубную пасту с привкусом глины, или жесткие консервы с мясом неведомых тварей, которое приходилось долго жевать, словно резину. Даже процесс гигиены был унизительным ритуалом: принести воду из общего, вечно грязного бака, оттереть с кожи и брони засохшую слизь и кровь тряпкой, чувствуя, как въевшийся запах смерти становится частью тебя. Никакого душа, никакой горячей воды — только грубое механическое очищение, не способное смыть внутреннюю грязь.