Книга Тень и пламя, страница 233 – Рина Рофи

Он стоял, все еще сжимая в руках свой дурацкий букет, и смотрел на меня, будто я начала говорить на древнем демоническом диалекте и от этого его потерянного вида мне вдруг стало... легче, потому что в этот миг он не был всемогущим Альфой. Он был просто парнем, который принес цветы девушке и совершенно не знал, что с этим делать дальше.

— Лиль... — выдохнул он, и в его голосе прорвалось что-то сдавленное, хриплое.

И тогда он сделал два шага. Всего два. Но они были такими быстрыми, такими решительными, что он оказался передо мной, пока я еще не успела моргнуть. Он все еще сжимал в руке букет, но теперь его взгляд был прикован только ко мне. В его глазах не было ни ярости, ни растерянности. Была какая-то оголенная, невыносимая интенсивность. Он не говорил ничего. Просто стоял, дыша чуть слышно, и смотрел. В этой тишине, в этом внезапном приближении было больше смысла, чем в любых словах. Он был здесь. Непоколебимый, неудобный, настоящий и от этого у меня внутри все перевернулось.

— Что, будущий владыка Багровых, Рэй Оскарович, — выдавила я, все еще давясь сдержанным, нервным хихиканьем, — цветочки принес? А где твой боевой рык? Где приказы? Или альфа-самцу в больничную палату с белыми розами полагается входить на цыпочках?

Я смотрела на него, на это невероятное зрелище — свирепого наследника, застывшего с нежными цветами в руках, — и смех снова прорывался наружу, смешанный с остатками обиды и полным недоумением. Это было так не в его стиле, так абсурдно, что даже боль и гнев на время отступили, уступив место чистому, неподдельному изумлению. Он сглотнул. Я видела, как сдвинулся кадык на его мощной шее. Он смотрел на меня — на мою улыбку, на мой смех, на всю эту невероятную, абсурдную сцену, в которой мы оба оказались — наследник Багровых с букетом роз и его полумертвая от лихорадки невеста, которая хохотала ему в лицо.

И тогда он улыбнулся.

Это была не та ухмылка, к которой я привыкла — самодовольная, хищная, полная превосходства. Нет. Уголки его губ дрогнули неуверенно, почти робко. Это была странная, неумелая, но совершенно искренняя улыбка. Улыбка человека, который сам не понимает,что происходит, но не может не отозваться на этот смех, на эту нелепость.

В его глазах, все еще хранящих следы недавней бури, вспыхнули крошечные искорки — не ярости, а какого-то смущенного, растерянного облегчения. Он улыбался и в этот миг вся его мощь, весь его грозный вид растворились, уступив место чему-то гораздо более человечному и... опасному, потому что против его ярости я могла злиться. А против этой неуклюжей, смущенной улыбки у меня не было защиты.

— Садись уж, мой неандерталец, — сказала я, и улыбка сама расползалась по моему лицу, смывая остатки напряжения.

Он выдохнул — долгий, сдавленный звук, будто выпускал из груди камень, который таскал все это время. И опустился на край койки. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Он все еще сжимал в руке тот нелепый букет, словно забыв о нем.

— Или мне называть тебя теперь спасителем? — не унималась я, глядя, как он неуклюже устроился, занимая пол-койки.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — смесь облегчения, усталости и той самой, все еще не улегшейся, дикой решимости.

— Зови как хочешь, — пробормотал он, и его голос снова был низким и твердым, но без прежней стальной хватки. — Только... не уходи больше так.