Книга Хозяйка старой пасеки 4, страница 17 – Наталья Шнейдер

Герасим втиснул нашу телегу между возом, груженным глиняными горшками, и телегой, с которой бойкая баба предлагала «холстины беленые». Где-то кудахтали куры и хрюкали поросята.

Матрена пристроила на край телеги доску, застелила полотном, начала аккуратными рядами выкладывать веники. Руки у нее дрожали. Герасим покачал головой. Тронул Матрену за локоть. Взял веник и с улыбкой шагнул к проходящей мимо даме в летах, не так чтобы заступить дорогу, но чтобы его заметили. Та смерила Герасима взглядом с ног до головы. Посмотрела на веник.

— И почем?

Герасим все с той же улыбкой растопырил пятерню. Кивнул на Матрену. Та пискнула:

— По пятаку, матушка. Хорошие веники, свежие, пышные, душистые.

Герасим кивнул ей почти с гордостью.

Женщина взяла веник, встряхнула. Придирчиво оглядела.

— Да за пятак я у Сидоркина три возьму. Давай по три змейки, и я сразу десяток заберу.

Матрена побледнела. Растерянно посмотрела на меня. Вспомнив, что ей велели спрашивать Герасима, а не барыню, ойкнула и повернулась к дворнику. Тот едва заметно качнул головой.

— Не могу, барыня. — Видно было, что эти простыеслова дались Матрене с трудом.

— Мужика своего, значит, слушаешь, — кивнула женщина. — Суров, поди, мужик, с таким не забалуешь.

Матрена, красная как маков цвет, опустила глаза. Герасим кхекнул в бороду.

— По четыре отдашь, и по рукам, — обернулась покупательница к Герасиму. — Десяток за сорок змеек — хорошая цена.

Дворник кивнул и подставил ладонь. Медленно пересчитал монеты и широким жестом указал на телегу — выбирай, мол.

Наконец покупательница ушла. Герасим улыбнулся Матрене. Та снова зарделась. Решившись, набрала в грудь воздуха и крикнула:

— Венички… кому венички!

— Думаю, они справятся, — сказал Нелидов. — Пойдемте, кликну вам извозчика.

День закрутился в пестром калейдоскопе улиц, вывесок, лиц и запахов.

Тощий пожилой тевтонец обнюхал кусочек воска — не знаю, что он пытался понять сквозь густой аромат камфары — пожевал его. Разломил, долго и пристально изучал излом. Растер воск в руках, а потом растопил в фарфоровом тигле и пропустил через сито прозрачную жидкость — как будто и так не было ясно, что примесей в воске нет.

— Гут, фройляйн. Ошень гут!

Я приготовилась к долгому торгу, но аптекарь согласился сразу. То ли я продешевила, то ли «иноземец» еще не привык к местным торговым обычаям.

Я просто не смогла проехать мимо булочной от которой на всю улицу разносился теплый запах свежей выпечки и корицы. Купила себе калач — выехали затемно, и я успела проголодаться — по медовому прянику для своих домашних и диковинку — сахарный петушок на палочке для Катюшки.

Хозяин бани торговался долго и с удовольствием, словно компенсируя быстрое согласие аптекаря. На мой осторожный намек о Кошкине лишь хохотнул: «Ко мне в баню придворные ходить не гнушаются, а один раз сама императрица-матушка пожаловала» — и пустился в пространный рассказ о том, как ради высочайшего визита пришлось на целый день закрыть баню для посещений. Он даже велел принести резную шкатулку, в которой хранился злотник — монета, подаренная самой императрицей.

Я поняла намек и мимолетно упомянула в разговоре чету Северских. Купец разулыбался, но торговаться стал еще азартнее, будто это было проявлением особого уважения. Мы договорились, что я привезу ему еще березовых веников, а как березовый лист станет слишком жестким и грубым — дубовых. И, самое главное— липовых, нежных, целебных, которые заготавливают лишь пару недель перед цветением. Не зря же мое имение называется Липки.