Книга Хозяйка старой пасеки 4, страница 73 – Наталья Шнейдер

Я молчала, не торопясь соглашаться. Когда-нибудь непременно пройдет, но оставит после себя лишь то, что мы сами захотим оставить. Пепел или ровное тепло очага.

— Я не могу требовать от тебя клятв, которые ты нарушишь, едва выйдешь за порог, — продолжил он. — Но я буду молиться о том, чтобы Господь управил ваш путь. И чтобы то, что сейчас — грех, стало когда-нибудь… законным счастьем. Или чтобы Он дал тебе сил принять Его волю, какой бы она ни была.

— Спасибо, отче, — выдохнула я.

— Есть что-то еще, в чем ты хочешь покаяться?

Я ответила не сразу. Снова перед глазами встало лицо Кирилла. Каким оно было сегодня, в гостиной у Софьи. В повозке, когда он понял, что есть некая тайна, ему недоступная. Та усталость в его взгляде. Тот немой вопрос, который он так и не произнес вслух.

— Ложь, — прошептала я. — Точнее… не слова, но молчание. Есть то, что я скрываю от близких людей. От него. Он чувствует это, мучается, а я…

Я сжала руки так, что побелели костяшки.

— Я боюсь открыться. Боюсь, что правда… она слишком невероятна. Что, узнав ее, он отвернется или сочтет меня безумной. Это ведь тоже ложь?

Выдохнув это, я тут же пожалела о своих словах. Что, если батюшка спросит, какие такие невероятные тайны может хранить совсем юная девчонка?

Отец Василий внимательно посмотрел на меня. В его взгляде не было любопытства — только сочувствие.

— Страх — плохой советчик, дочь моя, — тихо произнес он. — Он заставляет нас возводить стены там, где должны быть мосты. Ты боишься, что тебя отвергнут, если увидят твою душу без прикрас?

Я кивнула.

— Это гордыня, Глафира. Мнить, будто мы властны над сердцами ближних, неважно, скрывая свою суть или проявляя ее. — Он вздохнул, в который уже раз. — Я не буду спрашивать, что это за тайна. Хоть мы и на исповеди — у каждого сердца свои потемки. Но помни: ложь во спасение — все равно ложь. Она разъедает доверие, как ржавчина железо. Если этот человек тебе дорог и близок по духу… возможно, он крепче, чем ты думаешь? И сможет вынести правду, какой бы невероятной она ни была?

— Я… я надеюсь на это. Но пока не могу рискнуть.

— Тогда молись, чтобы Господь указал тебе время и место, когда тайное сможет стать явным без вреда.

— Спасибо, отче.

Он накрыл мою голову епитрахилью. Ткань пахла ладаном и чем-то еще — старым деревом, книжной пылью. Запах церкви, впитавшийся за годы службы. Я закрыла глаза, слушая слова разрешительной молитвы. Странное чувство — будто и правда стало легче дышать. Хотя ничего ведь не изменилось. Те же грехи, те же страхи, та же тайна. Но словно кто-то приоткрыл окно в душной комнате и потянуло свежим воздухом.

— Ступай с миром, дочь моя, и больше не греши.

Я осенила себя священным знамением и выпрямилась. Отец Василий убрал епитрахиль, задул свечу — тонкая струйка дыма взвилась к потолку — ипринялся складывать аналой.

— Есть еще кое-что, зачем я приехал.

Он опустился на стул, и тот скрипнул под его весом. Указал мне на другой, будто он, а не я, был хозяином в этом кабинете. Но что-то в голосе отца Василия заставило меня молча подчиниться.

— Сегодня у меня был исправник, — сказал он. — Расспрашивал о делах трехлетней давности.

Так вот почему он так быстро понял, с кем я «согрешила»!

— О моем… поддельном венчании?

— Граф беспокоился, что оно могло быть не поддельным.