Книга Ни днем, ни ночью, страница 113 – Лариса Шубникова

— Ой ты, — потянулась прибрать волоса, а Хельги не дозволил: взял ее за руки и поцеловал в ладошки.

— Не надо. Не опасайся, темно, да и спят все. Никто не увидит, а я любоваться стану.

Раска промолчала, вспомнив чернобрового Арефу и то, как жадно тянул руки к ее волосам. А через миг разумела, что от Хельги такие слова отрадны, а если правду молвить — милы до румяных щек.

— Ты вот давеча про подарки сказал, так…

— А я все ждал, когда спросишь, — Хельги обрадовался, потянулся и поцеловал легко в теплый висок. — Отказу не будет. Дам все, что пожелаешь.

— Свези меня на отмель и со мной останься. Олежка, хоть ненадолго, — шептала жарко. — Боле ничего не хочу.

Хельги замер, послед обнял крепко и положил широкую ладонь на голову уницы:

— Завтра будем в Новограде, так я пойду к волхву, обряда попрошу. Окрутит, уйдем на отмель. Пусть малое время, но там побудем. Раска, жатва вскоре. Зарок даю, соберем новь, увезу, куда пожелаешь.

— Благо тебе, — прошептала тихонько и ткнулась носом в его шею.

— Не мне, любая, тебе. За то, что веришь, за то, что себя не пожалела, а меня от смерти спасла. Раска, не смей боле такого творить. Не смей, слышишь.

— Да как же…

— Так же, — осадил Хельги. — Сама давеча говорила, что я вой, а ты — баба. Мне оборонять, мне стоять меж тобой и ворогом, кем бы он ни был. Хоть смерть, хоть тать, хоть лихоманка.

— А мне чего ж? — пождала губёшки жалобно. — Сидеть, помалкивать?

— А тебе охота ратиться? Иль себя губить? Раска, любая, я теперь с тобой. Знаю, отчего воюешь, и в том вины твоей нет. Кто ж в ответе за то, что осиротела? Что мужа-калеку берегла, а не он тебя? Уймись, счастлива стань, а мне мое отдай. Хочу беречь тебя, в том моя отрада. Поверь и послушайся меня.

— Еще обряда не сотворили, а ты уж указывать принялся, — Раска насупилась, отвернулась от Хельги.

— Боле ни о чем не попрошу, — тронул за плечо ласково. — Торгуй, сварливься сколь захочется. Ни в чем не откажу. Раска, не злись.

— Тогда вот тебе мой сказ, — обернулась. — Одна у тебя буду. Второй жены не дозволю.

— Я ж неубивец какой. Приведу меньшуху, она при тебе и дня не проживет, сама на косе удавится. Будь по-твоему, Раска, — Хельги, по всему было видно, смех душил.

— Тогда и ты знай, Хельги Тихий, обидишь меня, не увидишь боле, — Раска говорила тихо, от сердца.

— Грозишься? — бровь изогнул, стращал.

— Упреждаю, Олег. И хочу, чтоб знал, гордости во мне не меньше, чем сварливости. Говорила тебе, раздумай, нужна ль такая жена, — вздохнула горестно: умаялась за день, руки-ноги тяжкими стали.

— Не о том говоришь, любая. Спроси лучше, нужна ль мне иная. Сразу отвечу — другой не надобно, — протянул руку и обнял. — Раска, вижу, устала ты. Усни, я рядом буду.

— А ты как же?

— Не думай об том, — поднялся, расстелил шкуру. — Ложись.

Раска сморгнула раз, другой и улеглась. Сама не знала, сколь велика усталость: едва прислонилась щекой к теплому, так и провалилась в сон.

Утро встретила поздно: заспалась, а Хельги будить не стал. Села на лежанке и огляделась. Через миг разумела, что такой отрадной яви давненько не видала: небо синее, солнце ласковое, ветерок нежный. По берегам зелено: луга, сколь глазу видно, леса вдалеке, перелески густые. Домки стоят крепенькие, стада бродят тучные, а поля колосятся золотой пшеничкой.