Книга Ни днем, ни ночью, страница 115 – Лариса Шубникова

— Раска! — Улада бежала с крылечка. — Расушка! Живая!Голубушка!

Подбежала рыжая, повисла на шее, слезами рубаху измочила. Вслед за ней выскочила из домка Сияна, да встала столбом. Побелела, руку к груди вскинула и взвыла:

— Батюшка! — кинулась к Военегу. — Батюшка мой…

Раска с Уладой замерли, глядя на воя и девчонку. Могутный, будто толкнул кто, качнулся к дочери, обхватил ручищами:

— Род всемогущий, благо дарю. Сберег, не оставил. Сиянушка, мать где? Что? Чего молчишь? — брови изогнул горестно, видно понял, что хорошего не услышит.

— Померла, — Сияна рыдала. — Меня Раска выкупила, в своем дому приютила… Батюшка, родненький…

Уница двинулась бездумно к крыльцу, да осела кулём мягким на приступки. Все шептала:

— Макошь Пресветлая, почто с людьми играешь? Сердца не хватит обо всех печалиться. Пожалей, выглади полотно судеб, не бездоль боле. Натерпелись все, дай роздых, подари отрадой хоть на малое время.

От автора:

Недоля— пряха. Богиня, которая плетет полотно людских судеб и исключительно несчастливое. Недолит.

Умыкну— традиция, обряд. Умыком называли предсвадебное действо, когда жених умыкал (крал невесту без согласия родителей) для последующего совместного проживания. Если жених хотел наладить отношения с родней невесты, после умыка он платил на нее вено (выкуп).

— Раска, — Хельги шептал, стучал в ставенку, — Раска, спишь, нет ли? Да выгляни! День не видел тебя, скучал.

Тихий потоптался малое время, послед огляделся, выискивая камешек: хотел в окошко кинуть, позвать любую. Да по сумеркам ничего не приметил, пришлось нагнуться, под куст заглянуть.

— Сур, гляди-ка. — Голос Звяги послышался рядом. — Мечется, как щеня неразумный. Хельги, парнячье донимает? Одна ночь до свади и ту перетерпеть не можешь?

— Мается, — Военег кивнул и шагнул ближе к Тихому. — Боишься, что не убережем ее? Напрасно. С ней Малуша, Улада и Сиянка. Только с влазни привели, косы чешут, песнь поют невестину. Сказать чего надо? Так мне говори, я слово в слово передам Раске.

— Обойдусь, — Хельги поглядел на обоих не так, чтоб добро. — Чего вылезли?

— Слыхал, Военег? Женишок-то лается, — Звяга засмеялся и обернулся к Тихому: — Ступай отсель. Ныне я Раскин батька. Завтра окрутим, все честь по чести, а потом уж забирай ее, пущай тебя разувает*. Иль ты пришел ее умыкнуть?

— У кого умыкать-то, дядька? Чай, безродные мы с ней.

— Так-то оно так, но обычай соблюсти надо, — Звяга ликом посуровел. — Иди, сказал. Полуднем свидитесь. Волхв на берег придет*, обряд сотворит, тогда уж забирай, слова поперек не скажу. Хельги, сколь натерпелись, так хоть перед богами покажитесь, авось беречь станут. Свадь завсегда благо.

Тихий насупился, потянулся пригладить косу, какой осталось не так, чтоб много:

— Военег, глаз с нее не спускай.

— Не спущу, — могутный кивнул. — Себя не пожалею, а ее сберегу. Она дочь мою приветила, должок за мной.

— Будет вам лясы точить, — Звяга подтолкнул Тихого кулаком в спину. — Ступай. Не гневи богов.

Хельги брови насупил, но перечить не стал, знал, что дядька не отступится, и с подворья не уйдет. А при нем какие уж встречи? Так, гляделки напрасные.

У ворот Тихий не задержался, обогнул лишь колючий куст, какой невзлюбил с прошлого раза, за то, что рубаху изорвал и плечо раскровянил. На улицу шагнул, огляделся привычно, да и побрёл к своему домку.