Книга Ни днем, ни ночью, страница 17 – Лариса Шубникова

Вои примолкли.

— Ладно, будет, — Тихий встал, обернулся на горбунью. — Ярина, за брехуна с тебя не спрошу. На то ты и баба, чтоб языком молоть. К костру иди, ночи зябкие.

— А с чего ты Хельги? — горбунья удивила, спросив. — Ты ж словенин, а имя варяжское.

— Олегом звали. Попал мальцом на варяжский драккар, там и воинскую участь принял. Олег по-варяжски — Хельги.

— А чьих ты? Родом откуда? — горбунья не унималась.

— Из этих мест, Ярина. А рода моего нет боле. Хельги я, Тихий, десятник княжьей дружины.

— Сирота, значит, — она покивала. — Видно, не такой ты и брехун, раз выжил и воем стал.

— А ты, видно, не такая уж и глупая, коли все разумела.

— Была б умная, по миру не пошла бы, — горбунья вздохнула тяжко. — Тут спать буду, привычная.

С теми словами туже затянула на себе кожух, положила котомку под голову и улеглась, прикрыв лицо воротом.

Тихий только головой покачал, дивясь упрямству кикиморы. Но смолчал и пошел устраиваться на ночлег; улегся ногами к костерку, накинул теплую шкуру, какую подал Ярун, и глаза прикрыл. Да не спалось: Раска перед глазами, как живая стояла. Зубки белые, ямки на щеках, а боле всего — ясные ее глазки.

Но уснул Хельги: усталость сморила.

От автора:

Хода— стопа.

— Дошли, добрались, — радовалась рябая обозница. — Макошь пресветлая, благо тебе. Щур, и тебе благо, сберег в пути.

Раска и сама вздохнула легче. И было с чего: день и ночь просидела молча, пряча лик от глумливого Хельги. Злилась на пригожего, но себя держала. А так хотелось, отлаять языкастого потешника, чтоб на всю живь запомнил. Промеж того и потеплело; Раска маялась в теплом кожухе, какого скинуть не могла. Да и горб с серебром давил тяжко на спину, разогнуться не давал. Радовалась уная вдовица Изворам, хотела соскочить с телеги, уйти в сторонку и в реке пополоскаться. Употела, едва не изжарилась на злом весеннем солнце.

— Ярина, — Хельги тут, как тут, — вот они, Изворы. Куда дальше ходы тебя понесут? Иль тут осядешь? Коли останешься, скажи где. Приду, погляжу на тебя. Может, ворохнешься ко мне, горб покажешь.

— Глаза б мои тебе не видали, — в сердцах сплюнула Раска. — Ухи вянут слушать. Чего прилип, смола? Отлезь!

— О, как! Заговорила. А чего ж молчала? Злость копила, отраву в щеки собирала?

— А в тебя сколь ни плюнь, все мало. Зараза к заразе не пристает. Вот делать мне нечего, кроме как об тебе думать. Тебе мой горб покоя не дает, ты и майся, — Раска огляделась, приметила торжище. — Тут сойду.

Сползла с телеги, едва не упала: серебро в горбу тяжелее стало, придавило.

— Все что ль? Так и уйдешь? Ярина, чего неласковая такая? Взглядом подари, слово теплое кинь. Изведусь ведь в разлуке, — пригожий смеялся едва не до слез.

— Благо тебе, Хельги Тихий, — Раска хоть и злобилась, но порешила не ругаться: довез парень до Извор, как и обещался. — Пусть сберегут тебя боги. Да и ты себя береги. Добрый путь.

И повернулась уйти, да Тихий остановил:

— Погоди, — сошел с седла, встал близко. — Ярина, сколь зим тебе? Взгляни-ка на меня.

— Отстань, сказала, — Раска отскочила от воя. — Ступай уже, отлипни ты от меня, докука.

И скоренько метнулась в толпу, какая уж собралась у торжища.

Шла промеж людей, едва рот не открыв: народу-то, скотины всякой, домков. По любопытству не сразу и заметила, что пятятся от нее, пока одна щекастая бабёнка не крикнула: