Книга Ни днем, ни ночью, страница 18 – Лариса Шубникова

— Батюшка Род, никак кикимора вылезла. Ой, люди добрые!

Раска сразу разумела, что ей несдобровать, а потому подхватила полы кожуха и побежала прочь от торга,петляя зайцем. По улице неслась, все к заборцам жалась, а уж когда выскочила из городища, борзо припустила к леску, угадав за ним реку.

Плутала долго, пока не нашла тихое место: сосенки кривенькие, песочек да водица быстрая.

— Велес Премудрый, благо тебе. Ужель выбралась?

Огляделась сторожко и принялась распутывать плат, какой надоел до оскомины: упали тяжелые долгие косы на грудь.

В тот миг хрустнула ветка! Вдовица подскочила и обернулась.

— Щур меня! — Хельги стоял у сосны, — Морок потешается! Раска?

Пока глазами хлопала, что твой теля, Тихий уж шагнул ближе, прищурился:

— Говори, нежить, играешься со мной? В мертвячку перекинулась? При мне меч в Перуновом пламени опаленный, он в навь тебя спровадит, — Хельги вытянул блескучий клинок и двинулся к Раске.

Та разумела, что живи может лишиться, взвизгнула и бросилась бежать. Но Тихий оказался быстрее: в два шага догнал, ухватился крепкой рукой за горб да дернул. Раска только и успела что вскрикнуть, а уж оказалась на земле. Сверху навалился тяжелый Хельги.

— Эва как. Проворная кикимора. А голос-то девичий, не сиплый.

А Раску заело! Придавил глумливый, дернуться не дает:

— Пусти! — озлилась страшно, зашипела. — Пусти, порешу!

А миг спустя, глянула на Хельги да затихла. Не боялась уже, но изумлялась тому, сколь тяжелы его руки, какие держали ее крепко, но боли не чинили. Как пригожи ровные брови парня, как широки плечи и как много печали в складке на лбу. А в глаза ему заглянула, так и вовсе потерялась: во взоре и радость, и горечь полынная, и свет чудной, какого доселе не видала.

Он и сам замер, но малое время спустя, видно, опамятовал, вскочил, ее с земли поднял и обнял крепко:

— Жива, — прижал ее голову к груди. — Перун Золотой, благо тебе, сберег. Раска, ты ли? Да пусть хоть и морок, лишь бы словом перекинуться. Не помнишь меня? Да где тебе, малая совсем была. Я вот глаза твои везде узнаю, хоть через тьму зим.

Раска стояла смирно, чуяла, как гулко бьется сердце пригожего Хельги, да не знала, что делать. Бежать? Догонит. Признаться, что беглая Кожемякина вдова — и того страшнее. Через миг просветлело в головушке:

— Да кто ты? Не знаю тебя, — Раска принялась толкать от себя здорового парня.

— Знаешь, — отпустил, улыбнулся да светло так, будто в отраде искупался. —Олег я, из Шелепов. Ты меня в клети прятала. Давно было.

А у Раски сердце занялось: вспомнила Олежку, какого привела в дом студеной зимой, грелась об него долгой морозной ночью.

— Ты ли? — не знала Раска, рыдать иль смеяться. — Живой, здоровый. Я думала, пропал. Помнила что обещал вернуться, потом забыла, явь неотрадная заставила.

— Помнила она, надо же, — Тихий снова улыбался, опять потянулся обнять. — К тебе ехал, а застал пепелище. Сказали, сгорела ты. Раска, не бойся ничего, не выдам. Коли ты спалила дом, так тому и быть. Жива, и я тому рад.

— Не я палила, — пнула парня. — Чего ты жмешься-то ко мне?

— Сердитая, — Хельги отступил, руки поднял, улыбался белозубо. — Говоришь, не ты? А кто?

— Сам загорелся, — Раска кулаки сжала крепко.

— С того ты горбуньей обрядилась и бежала через лес? Раска, сказал, не выдам. Должен я тебе, а долг платежом красен.