Книга Ни днем, ни ночью, страница 26 – Лариса Шубникова

Пестрядь— одежда из грубых разноцветных (пестрых) ниток.

Уница— юная девушка

Обручи— кожаные широкие браслеты. Обручи потому, что обнимали руку.

Раска очнулась ото сна, когда рассвет едва занялся. Отогнула край теплой шкуры и огляделась сторожко: дурного ничего не приметила, одну лишь отраду да пухлое солнце, какое взбиралось на небо. Водица плескалась о низкий борт, не пугала, укачивала, нашептывала тихо и ласково. Раска и вовсе обрадовалась: река несла быстро, а, стало быть, вскоре Новоград, а вместе с ним и живь новая, небезнадежная.

У кормила увидала уница невысокого варяга; тот почесывал в долгой бороде, глядел вперед себя и бубнил себе под нос по-северянски.

— Захолодала? — тихий голос Хельги не нарушил предутренней тиши, не испугал.

— Нет, угрелась, — Раска смахнула с волос легкую росу. — Нынче тепло будет, гляди, рассвет-то аленький.

Тихий присел рядом, молчал, но взглядом тревожил, с того Раска подкинулась:

— Чего уставился?

— О, как, — улыбнулся. — Прям с утра ругаться станешь? А спала-то как дитя, улыбалась. Раска, не пойму, ты меня опасаешься?

— Было б кого опасаться, — огрызнулась, поежилась от утренней свежести.

— Не дрожи, сей миг спроворим горячего взвару. Ньял травы запаривает душистые, знает толк. — Ступай вон туда. Стеречь тебя иль сама управишься? — Тихий хохотнул и указал на нос драккара.

Раска кивнула понятливо, мол, сама, вылезла из-под теплой шкуры и пошла меж спящих вповалку воев, ступая тихо, боясь разбудить.

Возвращалась веселее: водица студеная смыла и сон, и тревогу.

— Хей*, — едва проснувшийся Ньял сел на лавке и поднял вверх руку. — Ты утром красивая, Раска.

— Хей, — уница заулыбалась: уж очень пригожим был варяг с чистым, будто дитячьим взором.

— Запомнила? Молодец! Ты не только красивая, ты умная. У тебя вкусная каша, ты хорошо ее мешаешь ложкой. Я вчера много ел, боялся, что кончится, — Ньял говорил чудно, то и смешило.

— Лишь бы впрок пошло, — Раска перекинула косы за спину, разумев, что те едва не рассыпаются после ночи.

Дошла до своей лежанки, хотела достать из сумы гребень, да задумалась: одно дело дома у очага чесаться, другое — средь воев, какие уж начали шевелиться, просыпаясь.

— Да и пёс с ними, — озлилась. — Чего они не видали-то?

Уселась на шкуру спиной к воям, расплела волоса и взялась за гребешок. Малое время спустя, разумела — тихо стало: не шебуршились, не кряхтели, поднимаясь с лавок,не шутейничали и как вечор не гомонили. С того и обернулась поглядеть.

— Раска, чего замерла-то? — Рыжий, подперев щеку кулаком, глядел неотрывно.

— Может, мне волоса расчешешь, а? — Ярун хохотнул. — Гляди, колтун уж сбился. А ты б с лаской, да плавно.

— Почему не мне? — Ньял пнул Яруна. — Мне больше надо.

— Когда это Ньял Лабрис* просил гребня? — невысокий кормщик-варяг хмыкнул. — Пока твой ремешок на косе не перетирался, ты его не снимал.

— И чего ты, Гунар, встрял? — Звяга надел поршень, притопнул. — Дело молодое, пущай веселятся. Да и я б не отказался от такой-то потехи. Раска, глянь, косматый я, и мне охота гребня твоего испробовать. Иди сюда, не откажи дядьке.

Вои заспорили, захохотали, а Раска слова не молвила и все через Хельги; тот сидел неподалеку, улыбался, глядя на нее. Ни глумливости во взоре, ни шутки обидной: смотрел, будто радовался об ней.