Книга Ни днем, ни ночью, страница 27 – Лариса Шубникова

В тот миг и разумела уница, что так-то с ней впервой. Средь воев мечных, да на чужой ладье, да в пути неизведанном, а покойно. В своем дому такого не знала, всякий раз ждала то зуботычины, то ругани, а иной раз и хлесткого ремня. Вольша жалел ее, голубил, да что мог калека немощный? Только боль унять после тёткиной злой науки. Рядом с Хельги инако: чуяла как-то, что оборонит, укроет за широкой спиной ее, сиротку, и не даст в обиду.

С того и слезы подступили к глазам, обожгли, а послед и слова выскочили:

— Хельги, я сей миг пряников погрею. Покусаешь, оголодал за ночь-то, — принялась быстро метать косы, торопливо перебирая пальцами.

— Эва как, — поднялся и подошел ближе. — Откуда столь заботы, Раска?

Она уж было открыла рот сказать ему, да Ньял опередил:

— Хельги, она твоя подруга, отчего не просишь ее гребня? — варяг подошел, встал рядом с другом.

— Зачем просить? Захочет, сама поманит, — отозвался Тихий.

Раска и вовсе обомлела: редко когда кто-то ждал ее слова, все больше указывали и заставляли. Сколь раз самой приходилось стоять за свое, лаяться, а иной раз и царапаться.

Промеж всего парни тревожили: высокие обое, статные, пригожие. Ньял с ласковым взором и Хельги — с горячим. Раска затрепыхалась и осердилась:

— Чего уставились? Дел мало? — огрызнулась и встала. — Просо есть ли? Варить надо.

Парни переглянулись: Ньял почесал макушку, Хельги ехидно хмыкнул.

— Чего теперь-то ворчишь? С голодухи? — Тихий хохотнул.

— Не твоего ума дело, — Раска пошла к мешкам, в которых вечор копалась, готовя снеди для воев. — Каши надо. Много ль нагребете на пустое пузо?

— Зачем грести? — Ньял удивлялся, будто дитя. — Ветер. Парус поставим. Раска, почему злишься? Я обидел тебя? — и топал за уницей, не отставал.

— Не обидел, друже, напугал, — ехидничал Хельги. — Видал, как бежит?

А Раску заело!

— А чего бояться? Ты ж сулился оборонить. Слово кинул, слово забрал, так что ль? Вольно ж тебе потешаться при мече да супротив вдовой.

— Я тебе грозился? — и Хельги вспыхнул. — Языком мелешь, что веником машешь.

— Твой муж мертвый? — Ньял изумлялся. — Наверно, он был славный воин.

— Воин? — Хельги хмурился страшно. — Ходить не мог, не то, что меч поднять.

— Ты сама дом берегла, Раска? — Ньял смотрел с уважением. — А где твой лук? А меч где?

А уница и не слыхала слов варяга, жгла взором Хельги:

— Не смей о нем дурного говорить! Гадючий твой язык! Лучше него нет и не будет!

— Правда? — и снова Ньял глядел с почтением. — Ты сильно его любила, если говоришь так. Наверно, ты бы пошла на костер* вместе с ним, но у словен так не принято.

— Она скорее других спалит, чем сама сгорит! — взгляд Хельги заволокло яростной пеленой.

— Давай, Тихий, обскажи, кого и как я спалила! — вызверилась Раска.

— Зачем вы кричите? — Ньял влез между ними, руки поднял. — Я не понял, почему ты разозлился, Хельги. И ты, Раска, напрасно его оклеветала. Хельги Тихий всегда держал обещания. Это все потому, что вы давно не виделись. Вам нужно сесть и говорить друг с другом.

— Тебе надо, ты и говори! — Раска все еще полыхала злобой.

Ньял не осердился, замер, а уж потом улыбнулся широко:

— Ты сейчас совсем красивая стала. У тебя глаза блестят, как море у моего торпа*. Очень смелая, Раска, очень. Жаль, что тебя привел Хельги, а не я.

— Я вольная, — уница свела брови к переносью. — Сама пришла. Я не корова, чтоб водить меня.