Книга Ни днем, ни ночью, страница 30 – Лариса Шубникова

Тихий долгонько собирал свои десятки и все сплошь из тех, кому перешел дорогу его кровный враг. Вои стояли за Хельги горой, шли за ним по сердцу, а не по указу, желая одного — мести. Хотели унять ярость злую, наказать обидчика, какой свел до времени за мост их родню: мамок, тятек, дядьев, а у иных и детишек малых.

Об горе своем, не сговариваясь, умалчивали: в дружине Рюрика не привечали тех, кто бился за свое, а не за князево и приглядывали за всяким, кому в голову приходили лихие мыслишки, а особо те, какие грозили перекинуться в смуту иль подбивали на бунт.

— Хельги, ладья очень хорошая и крепкая, — подошел Ньял, измаранный кровью. — Я знаю, что на ней пришел друг твоего врага, но при чем тут лодка? Забери себе!

— Запалю костер поминальный для всех, кого извел Буеслав и его псы, — лицо Хельги построжело. — Там у борта подраненный чужак лежит, так вот его тоже пожгу вместе с мертвяками, если не скажет, где искать Петела.

Северянин покивал понятливо:

— Это твой бой, Хельги. Я не стану спорить и даже помогу.

Дальше Тихий ни об чем не думал, делал свое дело, какое завсегда исполнял после сечи: обошел людей, поглядел на посеченных ворогов, унял тех воев, какие все еще злобились, пиная сапогами мертвых.

Через малое время ладью дотянули до берега*, сняли тюков, каких немало сыскалось, а потом уж искупались в реке.

Хельги скинул доспех, пошел в воду и долгонько тер руки, смывал вражью кровь, отпускал и злобу воинскую, и тяжкие мыслишки. Обсохнув, дождался, пока люди Ньяла поднимутся на драккар, а его десяток уйдет вслед за ними, и принялся за ражего воя, какого оставил в живых.

Тот оказался крепок и телом, и духом: молчал, скрипел зубами с досады, глядел смурно. Тихий спросил о Петеле раз, другой, потом без злости, раздумно молвил:

— Воля твоя. Молчишь, так молчи. Токмо не ори потом, когда ладью подпалю. Сгоришь, пеплом развеешься.

— Вона как, — ражий сплюнул, утер рукавом кровищу со лба. — Слыхал я про Хельги Тихого. Ты ли? Лютуешь? Петела хочешь поймать? Из-за чего закусились?

— Не твоя забота. Не пытай.

— Я ходил под Буеславкой. Расплевалисьзимой. Ему злоба в голову стукнула, взялся зверствовать у словен. Много весей пожог, ярился. Не по мне такое, чтоб сосед на соседа, брат на брата. Оставил его в Лихачах, он по весне сбирался с ватагой на Посухи идти.

— С чего ты принялся языком молоть? Огня испугался? — Хельги неторопко вытряхнул из отмытого сапога камешек.

— Я ничего не боюсь. Пожил и ладно. Тебе я не друг, знай об том, но и Буеславу Петелу руки не подам. Сыщи его, расквитайся за людишек.

— Жить хочешь? — Хельги прищурился.

— Не ты мне живь подарил, не тебе и отнимать. Если сгорю, стало быть, так боги порешили. Твори чего удумал, — ражий встал и повернулся идти на ладью, какую обложили со всех сторон и сухостоем, и ветками.

— Пошёл отсюда, — поднялся и Хельги. — Ступай один по миру, ищи, где приткнуться. Меча не отдам, встретишь недруга, зубами грызи. Как звать тебя?

— Военег, из Суров.

— Ступай.

Тихий дождался, пока Военег отошел подале от бережка, проводил его недобрым взором. А потом уж оглянулся на драккар, какой стоял посреди реки. Увидал Раску, хотел махнуть рукой унице, да передумал: все еще обидой полыхал, да такой, какой и сам разуметь не мог.

Взъелся на ясноглазую за то, что его слову не поверила, но более всего — за Вольшу. И так раздумывал, и эдак, да понял — не по нраву пришлись ее слова о бывшем муже.