Книга Ни днем, ни ночью, страница 32 – Лариса Шубникова

— Олег, — шептала уница, — что ты? Зачем глядишь так? Не огневица ли у тебя?

И приложила ладошку к его щеке, да ласково так, легонько, с того Хельги малость ополоумел, качнулся к Раске, прошептал, едва не прижавшись лбом к ее лбу:

— Прости, красавица, бус я тебе не принес.

— Да и ладно, — она и не отодвинулась, глядела, как девчонка: глаза широко распахнуты, брови изогнуты. — Лишь бы живой был. А бусы не насытят и не обогреют, звенят только, и что с того?

Хельги уж открыл рот посулить ей и бус, и полотна, и звезду с неба, но заскулил Рыжий:

— Раска, мне бок раскровянили, помираю, — сидел, закатив глаза, и по всему было видно, притворяется. — Иди скорее, обними. Хоть почеломкаемся на прощание.

— Ося, чего у тебя? — Раска отвернулась от Тихого, теперь жалела Рыжего. — Ты погоди, я гляну.

— Не иди к нему, Раска, — Ньял влез. — Он тебя обманывает. У меня большая шишка на голове. Это очень больно.

— Что шишка! — Ярун встрял. — Вот у меня плечо исполосовано и щека расцарапана! Раска, ко мне иди, ко мне!

Тихий ждал, пока Раска сообразит, что парни шутейничают, да начнет потеху. Дождался: уница встала, выпрямилась во весь рост и…:

— Брехуны пёсьи! Ни к кому не пойду! Нашли забаву! Вот накликаете на себя болячек, не обрадуетесь! — ругалась, ногой топала.

Хельги малое время послушал потешную перебранку, а потом уж и задумался: и об Раске, что жалела всякого, кому больно, и о себе, дураке, какому поблазнилось, будто ворохнулась к нему уница.

Глядел на вражью ладью, горевшую ярко, подпаленную пущенной с драккара стрелой, на сосны высокие и ясное синее небо, а мыслями был далеко. Не знал Тихий, что больше гложет его: то ли жалость Раскина, то ли ее злоба. Через малое время порешил, что ее взгляд: не было в нем холода, но и тепла — тоже. Вот оно и грызло больно. А еще более то, что сам, дурень, прилип к ясноглазой, вспыхнул в один миг да с первого погляда.

— Ну уж нет, Раска, — шептал себе под нос. — Так мы не уговаривались. Бегать за тобой, слова ждать ласкового? Тому не бывать. Ничего, пройдетблажь. У меня иное дело есть, да поглавнее. Пока Буеслав Петел жив, я ни за каким подолом скакать не стану.

Тем унял себя, улыбнулся, а миг спустя, понял — рано обрадовался.

— Хельги, тебе взвару горячего дать, нет ли? — Раска подошла, присела рядом. — Ничего не болит? У тебя рубаха-то чистая есть? Я принесу, ты сиди! В суме твоей взять, да? Накинуть надо, озябнешь.

Тихий замер, глядя в ясные глаза окаянной уницы, потом вздохнул тяжко, почуяв, как сердце глупое забилось сильнее:

— Принеси. И рубаху принеси, и взвару. И со мной посиди, — повелел.

— Я мигом, Олежка! — подскочила и бросилась его наказ исполнить.

Хельги и сам не разумел, с чего вдруг заулыбался шире некуда: то ли потому, что бежала завлекательно, то ли потому, что перечить ему не стала.

От автора:

Дотянули до берега— ладьи были плоскодонными, могли пройти и по неглубокой реке. Иногда их перетягивали из протоки в протоку, это было возможным именно из-за плоского дна корабля.

— Спаси бо, Ньял, — Раска кинула улыбку пригожему варягу. — Может, свидимся еще. Храни тебя Велес Премудрый.

— Дождись меня, Раска. Я очень скоро вернусь, только уже на кнорре*. Рюрик решил, что воевать на его землях нам нельзя, а торговать можно, — северянин топал за ней по сходням, какие гнулись под его тяжестью, скрипели жалобно. — Мне жаль, что не смог привезти тебя прямо в Новгород. Не любят нас словене, — сказал и улыбнулся широко.