Книга Ни днем, ни ночью, страница 58 – Лариса Шубникова

В светлой ночи все разглядел: и волосы ее долгие, какие укрывали тонкую спину, и шею стройную, и ладные ножки.

— А еще меня жадной ругал! Хельги, ноги зябнут. Идем иль стоять будем?

Она поежилась знобко, с того Тихий заторопился:

— Видишь сосны? Вот туда и плывем. Там отмель малая, да и не отмель даже, а островок. Отсидимся, дождемся Ньяла. Обещался забрать дня через два. Стерпи, ясноглазая, немного осталось. Костерок запалим, обогреемся.

— Ньяла? — обрадовалась! — Вернулся?

Хельги с досады зубами скрипнул, но себя удержал. Видел, как засияли глаза уницы, когда услыхала о варяге, с того и ревностью кольнуло больно.

— Вернулся. Вместе тебя искали. Он к Смолкам подался, я — к Лопани. Уж прости, что первым тебя нашел. Не знал, что Ньял так дорог тебе.

— Как же не дорог? — она, вроде, удивилась. — На своей ладье приветил, до Новограда свез.

Помолчала малое время, видно, забыв про озябшие ноги, про реку, какую еще не переплыли, но слов нашла:

— Олежка, прости мне. Ведь и спаси бо тебе не сказала. Сколь мне жить, столь и расчет перед тобой держать. Ты ведь не знаешь…

— Хватит об том, — взял Раску за руку и потянул в протоку. — Рядом держись, инако, и правда, сволочёт течением, не поймаю. На отмели долго еще сидеть, наговоримся.

И поплыли.

Ночь хоть и теплая, да река студеная; слышал Хельги как тяжело дышала уница, как стучала зубами от холода. С того и заторопился: подхватил Раску, помог. У берега поставил ясноглазую на ноги и потянул из воды.

— Потерпи, я мигом.

Оставил уницу отжимать косы, а сам метнулся к тюку, какой оставил на отмели Ньял. Наощупь отыскал кресало, камень круглявый, да и присел у старого кострища огня добыть. Возился долго: с волос вода капала, тушила искры.

— Пособлю, — Раска подошла незаметно, стерла ласковой ладошкой воду с его лба. — Олежка, а почто такую долгую косу отрастил? С того, что у варягов жил?

Хельгизамер: обрадовался, как подлеток ее заботе, а вот тому об чем спросила — не очень. Однако не смолчал:

— Зарок дал. Пока не сыщу кровника своего, волос не обрежу, — стукнул зло кресалом, вышиб искру, запалили сухой травы, да и двинул толстое полено ближе к огню.

— Это того, какой весь твою пожёг? — присела рядом, руки к малому огню протянула.

— Его, — Хельги озлился: окатило яростью, какую в себе носил десяток зим. — Близко уж. Разочтусь, тогда уж…

— И чего тогда? — спросила печально. — Мертвых не вернешь, сердце от горечи не избавишь.

— Тебе-то откуда знать? — ярился: наступила Раска на больное.

— Не ты один злобу нянькаешь, — и она насупилась. — В тюке-то твоем сухого не сыщется? Ты б вздел рубаху, простынешь.

Тихий охолонул, опомнился:

— Поройся в мешке, вытяни одежек. И с себя мокрое скинь.

Она послушалась: двинулась к тюку, какой лежал под кустом. Время спустя, вернулась, протянула ему рубаху:

— Ньялова, — улыбнулась тепло. — Свое отдал, не пожалел.

А Хельги хоть вой: о варяге не забывала ни на миг, одежку его признала, даром, что знакомы всего ничего.

— Вон как, — кулаки сжал. — Откуда знаешь, что его? А ну как моя?

— Его. Я узор этот еще на ладье приметила. Гляди, вязь-то ненашенская.

Тихому на миг почудилось, что он умом тронулся: стоит мокрая, о вышивке щебечет, а сама не понимает, как гулко стучит его дурное сердце, как ревнует, как рвется к ней.