Книга Ни днем, ни ночью, страница 59 – Лариса Шубникова

Вслух иное сказал:

— Раска, обсохнуть надо. Не ровен час огневица свалит.

Она умолкла, сморгнула раз, другой, а потом пошла от костерка. Хельги проводил ее тяжелым взглядом, но себя сдержал, унял ярость сердечную. Подкинул полена в костерок, полюбовался на пламя, какое занялось жарко, и огляделся: река тихая, сосны высокие, трава зеленая. Отрадно вокруг, покойно. С того Хельги чуть в разум вошел, порешив, что браниться не с руки.

— Раска, — присвистнул звонко, — ты чего там копошишься? Красу наводишь? Для меня стараешься?

— Болтун! — Голос ее сердитый шел из-за сосны. — Других дел у меня нет, только для тебя прихорашиваться!

Хельги хохотнул, поднялся и принялся стягивать с себя мокрое. Едва успел порты Ньяловы надеть, появилась уница: рубаха ниже колен, портки по земле волочатся.

— Красавица, каких поискать. Вот увидал бы тебя такой, вмиг полюбил.Глянь, по тебе одежка-то, в самую пору, — хохотал, но и любовался пригожей.

Раска, по всему было видно, злобу сдерживала: брови супила, взором сверкала.

— Эва как. Ты чего взглядом жжешь? — потешался Хельги.

Уница вздохнула глубоко, а потом…

— И где ж таких делают, а⁈ Морда глумливая, язык долгий! Тут не гулянья, не посиделки! Что было, то и вздела! Не по нраву, не гляди!

— Эдак дед твой мне еще и приплатить должен. Ведь от такой сварливицы его избавил. Раска, ты сразу скажи, палку сыскала? Гонять меня станешь? Вот было б ко времени пробежаться и согреться.

— Оденься, сказала! Телешом много ль тепла ухватишь⁈ — ногой топала.

— Что, Раска, глаз от меня отвести не можешь? — повернулся перед ней, руки раскинул. — Ладно, любуйся. За погляд, чай, денег не берут.

Ждал от нее брани, а дождался иного:

— Олежка, засечин-то у тебя сколь… — И голосом дрогнула.

А Хельги наново потерялся: всякий миг она разная. То ругается, то жалеет, то смеется.

— Вой я. Как без засечин? — и потянулся к рубахе, той самой Ньяловой, какой любовалась Раска.

— Болит?

— Нет, — головой покачал. — А вот память донимает. Всякий рубец — чья-то смерть. Не моя пока, слава Перуну Могучему.

Она помолчала, потом принялась косы метать, да суетливо, торопко. Послед молвила:

— Оголодал? Олежка, сейчас жита запарю. Видала его в мешке на суку. Оттуда еще и хвост рыбий торчит, и кулек с солью. Давай-ка порты свои, повешу сушить. Может, тебе прополоскать чего? Так я мигом управлюсь, река-то рядом.

— Не хлопочи, — оправил рубаху, подхватил туес. — Пойду воды зачерпну.

Вернулся через малое время, а бережок и не узнать: Раска шкуры расстелила у костерка, палки воткнула у огня, на чистую тряпицу выложила пряников, репки пареной.

Хельги на миг глаза прикрыл, не сдюжил и заговорил:

— Как десять зим тому. Помнишь, нет ли? Ты шепань в клетухе запалила, каши принесла. Раска, по сей день не разумею, как смогла ты зауютить темную развалюху. И теперь вот…

— Олежка, то по сиротству. Где приютили, там и дом. А в дому завсегда отрадно обжиться. Я как к Уладе поселилась, так и счастлива сделалась. Мой домок, никто не отнимет, не прогонит, ответа не спросит. Хочу репу ем, хочу сухарь грызу. Хочу пол скоблю, хочу на лавке валяюсь, — улыбнулась светло. — Давай водицы-то,согрею. А ты присядь, умаялся за день.

— А ты нет? — послушался ее, пошел и сел рядом, глядел завороженно на красивую.

— С тобой всяко легче, — повесила туесок, соли щепоть кинула. — Олежка, тебе посолонее иль как? Вот не знаю, что любо тебе.