Книга Ни днем, ни ночью, страница 89 – Лариса Шубникова

Раска голову склонила к плечу, зарумянилась, словно девчонка. Послед разумела — слова его по сердцу пришлись. С того и потянулась к косе, принялась плести кончик:

— Так уж и не пустил, — улыбалась. — А ну как не послушалась тебя?

— Тогда бы я пошел за тобой. Раска, почто изводишь? — встал рядом, опалил жарким дыханием висок. — Радуешься, что плохо мне?

— Так уж и плохо, — шагнула бездумно к воротам и потянулась на улицу в теплый душистый вечер.

— Хуже некуда, — Тихий шел за ней, ни на шаг не отставал. — Без тебя тоска и темень.

— Болтун, — говорила ласково, нежно, радовалась, что идет за ней, слова его ловила жадно.

— Хочешь, чтоб умолк?

Раска обернулась, встретила взор Хельги — горячий, дурманящий:

— Да говори уж, — засмеялась.

— Сама напросилась, — Тихий шагнул ближе, пошел вровень. — Но знай, заговорю так, что себя не вспомнишь.

Послед залился соловьем: и руки-то у нее, у Раски, нежные, и волоса-то золотые, и глаза-то ясные.

Она слушала, радовалась его речам, но более всего тому, что шел рядом и глядел только на нее.

От автора:

Прокорм— если родители не имели возможности прокормить ребенка, его отдавали в семью, где еды было больше.

Худородный— худой род. Малочисленный.

Делать хорошую опару— далеко не всем женщинам доверяли замешивать тесто для хлеба. Обычно этим занималась самая умелая и опытна женщина в семье, роду. Такие умелицы ценились очень высоко.

Плевальщик— редкий навык посева репы. Семена репы очень мелкие, раньше их плевали в землю, чтобы посев был равномерным, а урожай — обильным. Репу называли — вторым хлебом и очень ею дорожили.

Шапка лета— середина лета.

Нить в полотне— полотно жизни/судьбы плели Доля и Недоля. Судьба человека была известна богам заранее, но в своих интересах они могли изменить ее, путая нити, или обрывая их.

— Ну расскажи, — упрашивала Раска. — Взаправду соленое?

Хельги прищурился, оглядел уницу, полюбовался на щеки ее гладкие, на глаза бедовые, на губы манкие:

— С вечера не умолкаю, ясноглазая. Эдак язык отсохнет. Не жаль меня?

— Олеженька, ну страсть как любопытно про море. Ужель конца и края ему не видно? Ужель шире Волхова? — гладила по плечу, смотрела ласково, но и с хитрецой. — Ты сильный, крепкий, уж сколь наговорил, так осиль еще два слова. А я метнусь и квасу тебе холодного принесу. Хочешь?

Хельги улыбнулся счастливо, прикрыл глаза и прислонился к столбушку: сидели на крыльце Раскиного дома долгонько. Давно уж звезды небо усыпали, луна вошла в силу, засияла не хуже солнца, а уница все не отпускала, да и сам Тихий уходить не хотел, а если правду молвить — не желал, чтоб ночь эта предлетняя закончилась.

— Квасу хорошо бы, — кивнул пригожей. — Только уж возвращайся вборзе.

— Что так? — она встала с приступки, взгляд кинула нежный. — Боишься соскучиться?

Хельги хотел уж слов ласковых наговорить, рассказать, как люба ему, но сердце шептало иное, вот его и послушался: поднялся, взял Раскину руку и приложил к своей груди.

— Боюсь, любая. Боюсь соскучиться, боюсь утратить тебя, боюсь оставить одну.

— С чего вдруг оставить? — она улыбнулась до того отрадно, до того светло, что Тихий едва не задохнулся.

— Завтра уведу десятки к Огникову, там ватага Буеслава Петела, — увидал, что уница затревожилась, собралась ответить, но упредил ее: — Раска, погоди, дай договорить. С того дня, как встретил тебя, знал — ты мой свет. Ты одна согревала меня в темени и безысходности. Сколь ратился я, сколь крови пустил, сколь пролил сам, а сердцем не очерствел и все с того, что о тебе помнил. К тебе шел все десять зим, ни днём, ни ночью не забывал. Да и как забыть глаза твои ясные, ямки на щеках? На ладье по ночам завсегда знобко, а я спать ложился под лавку, все думал, что ты обнимаешь: ручки тонкие, а ладошки жесткие. Тепло становилось, покойно. Рук твоих я до последнего дня не забуду, и того, как сопела мне в шею. Не ведаю, для чего свели нас боги в той веси, но чую, что их промысел. Ответь, разве бывает так, чтоб всякий день думать об девчонке, какую видел всего лишь раз? Раска, может, полоумный я? Звяга дурнем меня зовет, так,стало быть, правый он?