Книга Ни днем, ни ночью, страница 92 – Лариса Шубникова

— Вернусь, — одно слово и кинул, послед укрыл ладонью теплые Раскины пальцы и умолк.

Сидели тихо, смотрели, как взбирается нанебо красное солнце, как расцвечивает ярко дерева зеленые, цветки вешние, крыши домков. И дальше бы молчали, но тишину рассветную потревожил голос щербатого соседа Гостьки:

— Я будто сам омолодел. — Кудрявая голова показалась над забором. — Так бы и слушал вас, отрадился. Ить всю ночь щебетали аки птахи. Я аж преслезился. Чего ж замолчали?

Хельги поначалу обомлел, потом обернулся, едва не прожёг взором наглого. Хотел уж пойти, словить кудрявого за чуб да в морду сунуть.

— Ах ты, морда бесстыжая! — взвилась Раска: вскочила, ухватила горшок, какой стоял на крыльце и кинула в соседа! — Уши греешь⁈ Я тебе их начисто снесу!

— Ой! Расушка, красавица, не со зла я! От радости! Ой, Щур меня!

Уница соскочила с приступки, кинулась к забору, да Хельги ухватил за плечо не пустил:

— Оставь его, — смех душил. — Пусть слушает. Каждое слово перед людьми повторю, и головы не опущу. Если люб я тебе, то ты рядом встанешь, не отвернешься, глаз на опустишь.

— Чего мне стыдиться? — кипела уница. — Встану! А Гостьке, все одно, помщу! Я тебе слов кидала, не ему, щербатому! Счастье мое крал, подслушивал!

— Жадная, — Хельги обнял, поцеловал в который раз.

— Моё же. Ужель не беречь? — шептала трепетливо. — Олежка, пора тебе?

— Пора, любая. Десятки соберутся вскоре. После полудня отвалим от причала. Придешь проводить?

— Зачем спрашиваешь? — заплакала. — С тобой бы на рать пошла, но ведь помехой стану. Олежка, богами заклинаю, сбереги себя.

— Сберегу, — Хельги обнял крепко, поцеловал и качнулся к воротам.

Обернуться хотел, но знал — тогда уж точно не уйдет: не отпустит его окаянная уница с бедовыми глазами.

До дома не шел, бежал! Уговаривал себя не глядеть назад, ярился, поминая Буеслава, какой всю живь поперек ему вставал!

— Жди, Петел, жди. Сыщу, за все мне ответишь. За родню, за сиротство мое, и за каждую Раскину слезу!

На подворье встретил Малушу: сидела на приступке, будто его ждала.

— Сладились? — вскочила и бросилась навстречу. — Вечор-то ушли со двора, а теперь утро. Хельги, уговорил ее?

Тихий лишь рот открыл, не разумея, откуда прознала.

— Чего замер? — засмеялась. — Думал, слепая? Ох, хорошая хозяйка будет в дому. И ты ей люб. Тобой дышит, то сразу видно. Ты не тревожься, мы с Буянушкой подмогой ей станем. Иди на рать без опасений.Сбережем.

И снова Хельги слов не отыскал, пока думки собирал в кучу, подошел Буян, оглядел хозяина, а послед — вот диво — улыбнулся:

— Справно.

Потом уж хлопоты навалились: Малуша бегала, собирала суму, на стол метала. Буян тащил брони: кольчугу, поддоспешник, шелом с подшлемником. Послед на подворье влез Ярун, и пошло: за десятки говорили, за ладьи, за отрядец, какой отправил полусотник, чтоб разведать. Сочли людишек, поутричали пресной Малушиной снедью, да не разумели, что и жуют: какие уж тут пряники, когда ворог близко.

Через малое время к воротам подошел Осьма, да за свое принялся: про снедь для ратных, про щиты, на какие велел загодя набить железный окаём. Послед вышли с подворья, да зашагали к малой стогне близ дружинной избы.

Хельги оборачивался, видел, как идут за ними Малуша с Буяном, как собираются с улиц семьи дружинных, чтоб проводить в поход. Ждал Тихий Раску, а ее и не было.