Книга Друг. Любовник. Муж, страница 67 – Александра Седова

— Кирюха, ты что ли?

Слышу за спиной весёлый голос. Оборачиваюсь. Артём, один из мальчишек нашего двора, тот самый, на чьём мопеде я чуть не убилась. Выглядит не очень. Весь помятый, заросший. Лет на десять постарел. Похоже до сих пор по вене ширяет.

— А я тебя не узнал! — говорит и улыбается, демонстрируя явный недостаток зубов. — К матери, что ли? — спрашивает.

Молча киваю. Смотрю на него, пытаюсь в себя прийти. Обидно и страшно одновременно. Обидно от того, что в детстве он был нормальным, самбо занимался, подавал надежды на то что выберется из этой ямы. А потом как-то подсел. Случайно. И страшно от того, что я могла такой же стать. В шаге была, от всего этого. Пока ещё жила здесь, пыталась ему помочь, по дружески. Со своих заработанных денег долги за него отдавала, боялась что его побьют, или того хуже. Пыталась уговорить в клинику обратиться. Один раз даже в гараже заперла, с дошираком и чайником. Думала ломку переждем и все пройдёт.

— Ну мать это святое. — говорит. — Так ты по чаще то заезжай. А то забыла нас совсем.

Беру пакет с печеньем и выхожу на улицу. Хотела ещё что-нибудь купить, но уже ладно. Артём следом выходит, не понимает что мне неприятно с ним общаться. Идёт рядом, руки в карманы засунул.

— Кирюх, может по пивку? — спрашивает.

— Я не пью. — отвечаю громко, резко, чтобы сразу дошло.

— Да ты че! — говорит с восхищением. — Ну я смотрю, ты какая то не такая стала. Вся такая из себя, как эти соски по телеку.

Ускоряю шаг, а он не отстаёт. Идёт со мной до самого подъезда.

— Как Ольга Николаевна? — спрашиваю. Его маму хорошо знаю. Только хорошее помню. Как мороженное нам всем покупала и разрешала диски с фильмамидомой брать смотреть.

— Матушка? — переспрашивает, как будто у него еще есть знакомые с таким именем. — Да что ей будет? Инвалидность оформила, сидит дома целыми днями, только пенсию получает. А мне не даёт! Представляешь? Ни копейки!

Стою возле подъезда, пакет с печеньем в руках сжимаю. Понимаю что еще долго буду отмываться от этой грязи. Кажется даже одежда пропахлась гнилью и мраком.

— Кирюх, а у тебя не будет на сигареты. Рублей двести? — спрашивает.

— Нет. — говорю. Знаю, что если дать один раз, потом не отстанет. Будет при каждой встрече деньги вымогать. — Не держу наличку.

— О-о-о. — изображает на своём лице важность. — Вот ты теперь какая! Забыла как мы с тобой тут за гаражами бухали? А я ведь любил тебя! Да! Планы строил! Если бы не уехала, была бы сейчас моей женой и горя не знала!

От этих слов становится дурно.

— Меня мама ждёт. — говорю, отворачиваюсь и захожу в подъезд, почти молюсь, чтобы следом не пошёл. Выходит и правда? Дружба между парнем и девушкой, всегда подпитана чем-то большим? Или он просто так ляпнул? Думал что я сейчас же осознаю какого жениха упустила и за голову схвачусь? Может просто позлить хотел? Из-за того что денег не дала.

Стою перед железной дверью и духу не хватает постучать, надписи на стене разглядываю, которые я ещё много лет назад маркером писала. И запах в подъезде все тот же, воняет ссаниной и перегаром. На двери застаревшие царапины и вмятины, еще с того раза, когда отчим ключи забыл и пьяный ломился. Резко выдыхаю и стучу. Чем быстрее я это сделаю, тем быстрее это закончится.

Мама дверь открывает. Суетится, подсказывает куда обувь поставить, как будто я сама не знаю. На кухню зовёт. Светится вся, от радости и нежности, оттого что меня видит. А я на лицо её смотреть не могу. Каждый шрам, как ножом по сердцу. Лицо все в шрамах, места живого нет. Губы шитые-перешитые. Врачи собирали её тогда как Франкенштейна, по частям. А глаза все такие же. Добрые. Ласковые. Родные. Печенье берет и радуется как ребёнок, тому что это я для неё купила. В вазу высыпает, на стол ставит. А на столе салат мой любимый, с курицей и ананасами. Колбаса нарезанная и котлеты, тоже мои любимые, с кинзой и чесноком. Сажусь на стул. Даже поздороваться не могу, ком в горле стоит. Слезы душат. Выть хочется. На себя злюсь, зато что ни разу за это время ей ничего не покупала. Хотя возможность есть. На печенье это смотрю, мысленно себя матом покрываю.