Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 70 – Алиса Миро

Глаза женщин вспыхнули. Пряники. Сахар. Специи. Для их детей это была недостижимая роскошь, которую видели только на боярских столах.

— Работаем! — хлопнула в ладоши Марина.

И изба превратилась в машину.

Воздух стал густым, хоть ложкой ешь. Пахло сырой землей от мешков, едким паром от котлов, жаркой карамелью, потом и мокрой шерстью. В солнечном луче висела мучная взвесь.

Бам-бам-бам— стучала ступа, как сердце великана.

Ш-ш-ш— сыпались корни на противень.

Афоня, привыкший к тишине и уюту, не выдержал этой индустриализации. Марина краем глаза заметила, как маленький мохнатый комок, прижимая к груди узелок с сухарем и, кажется, мышонка, бочком-бочком пробрался к лестнице и шмыгнул на чердак.

Домовой объявил локаут и ушел в эмиграцию. Слишком шумно.

К вечеру, когда за окном посинело, первая партия была готова.

На столе ровными рядами, как золотые слитки, лежали темно-коричневыебруски «сухпайка» — плотно спрессованные, запеченные брикеты. Они еще дымились, источая аромат, от которого сводило скулы.

Женщины стояли у порога, вытирая потные, красные лица подолами. Усталые, руки дрожат, спины не гнутся, но в глазах — восторг. В руках у каждой были зажаты серебряные монетки и заветные пряники, завернутые в тряпицы.

— Завтра приходим на рассвете, — сказала Марина, падая на лавку и чувствуя, как гудит поясница. — Работы много.

Женщины поклонились в пояс — не из страха, а из благодарности — и вышли в морозную ночь.

Марина посмотрела на ряды готовой продукции.

— Мы построили конвейер, Дуня, — прохрипела она, закрывая глаза. — Генри Форд нами бы гордился. А теперь давай чаю. Или просто кипятку. И тишины.

Тишина в избе была густой, как остывающая патока.

После двенадцати часов непрерывного грохота ступ, скрежета ножей и женского гомона этот покой казался оглушительным. В ушах все еще звенело.

Марина сидела на лавке у печи, вытянув гудящие ноги. Рядом, привалившись плечом к теплому кирпичу, клевала носом Дуняша.

На столе не было кофе. Хватит на сегодня стимуляторов.

В глиняном кувшине заваривались травы: мята, чабрец и сушеный лист малины. Пар поднимался над горлышком, наполняя избу ароматом летнего луга, который странно, но уютно смешивался с остаточным запахом жареной карамели и воска.

— Выдохни, Дуня, — тихо сказала Марина, наливая пахучий отвар в кружки. — Мы сделали невозможное. Прыгнули выше головы.

Дуняша вздрогнула, просыпаясь, взяла горячую кружку обеими руками, но пить не стала. Её взгляд испуганно метнулся вверх, к темному зеву чердачного лаза.

Там было тихо. Слишком тихо.

Девушка быстро, мелко перекрестилась.

— Нечисто там, матушка, — прошептала она, округляя глаза. — Шуршит. Сердится он. Весь день грохотали, спать не давали. Как бы худа не натворил…

Марина поставила кружку.

— Перестань, — твердо сказала она. — Перестань звать его «нечистым». Ты его обижаешь. И это… не по-хозяйски.

— Так ведь… не человек же! Бес!

— И слава Богу. Был бы человеком — давно бы сбежал, украл что-нибудь или запил.

Марина посмотрела на черный квадрат потолка.

— Слушай меня, Дуня. Нечисть — она зло творит. Молоко кислит, кур давит, кошмары насылает. А Афоня кто?

— Домовой…

— Нет. В нашем домеон — Старший. Хозяин незримый. Он этот дом держал, когда нас тут не было, и держать будет, когда мы уйдем.

Марина вспомнила тяжесть снежной лавины, которая так вовремя сошла на голову мужикам во время бунта.