Книга Развод. Пусть горят мосты, страница 23 – Стася Бестужева

Потом сажусь за стол и плачу. Тихо, чтобы не разбудить детей. Плачу о потерянной любви, о разбитых мечтах, о том, что завтра придётся объяснять Нике и Данилу, почему папа больше не живёт с нами.

Плачу о конце той жизни, которую знала. И о страхе перед тем, что будет дальше.

Больничный коридор кажется бесконечным. Иду по нему, как в тумане, механически здороваясь с коллегами, не замечая их удивлённых взглядов. Ночь без сна, с красными от слёз глазами и разбитым сердцем, не сделала меня привлекательнее. Но сейчас внешность — последнее, что меня волнует.

Утро выдалось кошмарным. Разговор с детьми, которых пришлось разбудить до школы, чтобы объяснить отсутствие отца, до сих пор стоит перед глазами. Недоумение Даниила, слёзы в глазах Ники, её тихое: «Я знала, что так будет» — всё это впилось в сердце острыми иглами, которые будут там ещё долго.

— Доктор Федоркова! — окликает меня медсестра Светлана. — Вас ждут в третьей палате. Пациент после вчерашней операции.

— Иду, — киваю я, стараясь, чтобы голос звучал нормально. Профессионально. Здесь я врач, спасающий жизни. Не обманутая жена, не мать, объясняющая детям, почему папа ушёл.

В палате пожилой мужчина с бинтами на груди. Вчера я удаляла ему злокачественную опухоль. Осматриваю его, проверяю швы, задаю стандартные вопросы. Движения отработаны годами практики, слова привычны. Только внутри всё дрожит и рассыпается.

— Как я, док? — спрашивает пациент, когда заканчиваю осмотр.

— Вы в порядке, Николай Петрович. Восстанавливаетесь хорошо. Если так продолжится, через неделю отпустим домой.

— К жене? — он улыбается, и я вижу, как теплеют его глаза при упоминании супруги. — Мы с Машей сорок два года вместе. Она без меня теряется.

Комок подкатывает к горлу. Сорок два года. Почти половина века вместе. А мы с Павлом не смогли продержаться и пятнадцати.

— Повезло вам с женой, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Это мне повезло, — он подмигивает. — Помню, как-то поссорились мы крепко. Молодые были, горячие. Я хлопнул дверью, ушёл на два дня. Вернулся — она сидит, ждёт. Я с порога: «Прости». И она: «Прости». И зажили дальше. Вот так-то.

Он говорит это обыденно, просто делясь воспоминаниями. Не зная, что каждое слово — как нож в моё сердце. Не зная, что я тоже ждала, когда дверь хлопнула этой ночью. Но мой муж не вернулся со словами «прости». Он ушёл к другой женщине.

— Отдыхайте, Николай Петрович, — выдавливаю я улыбку. — Скоро вернётесь к своей Маше.

Выхожу из палаты, глубоко дыша. Соберись, Лена. Ты нужна пациентам. Сейчас невремя разваливаться.

В ординаторской меня встречает Ирина, медсестра, с которой работаем больше десяти лет.

— Лена, ты сегодня какая-то... — она замолкает, подбирая слово. — Случилось что-то?

— Всё в порядке, — отвечаю слишком быстро. — Просто не выспалась.

Она смотрит недоверчиво, но не настаивает. Знает мой характер — если не хочу говорить, не скажу. Но взгляд её полон сочувствия, словно она видит насквозь мою ложь.

— Кофе? — предлагает она, уже наливая мне чашку. — Тройной эспрессо. Как ты любишь.

— Спасибо, — благодарно киваю, принимая горячую чашку. Кофе не поможет склеить разбитое сердце, но хотя бы даст силы пережить этот день.

— У тебя операция в одиннадцать, — напоминает Ирина. — С доктором Бересневым. Сложный случай — аневризма головного мозга.