Книга Развод. Пусть горят мосты, страница 34 – Стася Бестужева

— Нет-нет, — слишком быстро отвечает Ирина. — Всё в порядке. Просто обсуждали... пациента из третьей палаты.

Ложь. Мы с Ириной работаем вместе десять лет, я знаю все её жесты, все интонации. Сейчас она врёт, и делает это плохо.

— Лена, — Светлана смотрит на меня с каким-то странным выражением — смесь жалости и любопытства, — как ты... в порядке?

— Конечно, — отвечаю, снимая пальто. — А почему ты спрашиваешь?

Они переглядываются, и от этого безмолвного обмена у меня холодеет внутри.

— Ничего особенного, — Светлана быстро отводит глаза. — Просто ты выглядишь уставшей.

Снова ложь. Но я не настаиваю — у меня операция через час, нужно сосредоточиться. Личные драмы могут подождать.

Надеваю халат, проверяю график, просматриваю историю болезни пациента. Всё как обычно, но ощущение неправильности не покидает меня. Словно все вокруг знают какой-то секрет, и только я осталась в неведении.

По дороге в предоперационную меня останавливает Олег Дмитриевич, анестезиолог, с которым мы часто работаем.

— Лена, минутку, — говорит он, отводя меня в сторону. В его глазах тревога, и от этого моё беспокойство усиливается.

— Что случилось, Олег? У нас операция через...

— Я знаю, — перебивает он. — Слушай, это не моё дело, но... ходят слухи.

Сердце пропускает удар.

— Какие слухи?

Он нервно оглядывается, понижает голос:

— О твоём... эмоциональном состоянии. Кто-то пустил слух, что у тебя проблемы. Психологические. Что ты... нестабильна.

Земля уходит из-под ног. Так вот почему все эти странные взгляды, эти недомолвки.

— Кто? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Точно не скажу, — он пожимает плечами. — Но якобы твой муж звонил нескольким людям, выражал беспокойство. Говорил,что ты отказываешься от помощи, что у тебя паранойя, что он боится за детей...

Каждое слово как удар под дых. Павел. Конечно, Павел. То, о чём предупреждала свекровь — «у нас есть свидетельства твоей неадекватности». Они не шутили. Они действительно готовы уничтожить мою репутацию, мою карьеру, моё право быть матерью.

— Лена, я не верю этому, — быстро добавляет Олег, видя мою реакцию. — Знаю тебя много лет. Ты самый уравновешенный человек в этой больнице. Но Клочков уже в курсе, и ты знаешь, какой он...

Клочков. Заведующий отделением. Педант и перестраховщик, готовый на всё ради безупречной репутации больницы.

— Спасибо, Олег, — говорю я, стараясь сохранять спокойствие. — Я разберусь с этим после операции.

— Удачи, — он коротко сжимает моё плечо и уходит.

Операционная — моё убежище, моя крепость. Здесь, в стерильной тишине, нарушаемой только писком аппаратуры и короткими командами, я могу отрешиться от всего. Здесь важны только мои руки, мой мозг, моё умение спасать жизни. Три часа я оперирую молодого мужчину с опухолью желудка, и всё это время мои движения безупречны, несмотря на бурю внутри.

Когда последний шов наложен, а пациент передан в руки анестезиологов, реальность обрушивается с новой силой. На выходе из операционной меня ждёт секретарь Клочкова:

— Елена Викторовна, Сергей Петрович просит вас зайти к нему после операции.

Киваю, чувствуя, как пересыхает во рту. Этот разговор неизбежен, но от этого не легче.

В кабинете Клочкова нервно курю электронную сигарету, бросаю которую уже третий год. За столом — он сам, за пятьдесят, с аккуратной сединой и внимательными глазами за стёклами дорогих очков. Рядом — начмед Ковалёва, суровая женщина с репутацией справедливой, но безжалостной.