Книга Развод. Пусть горят мосты, страница 72 – Стася Бестужева

— Дети! — первое слово, которое вырывается из моего горла. — Ника! Даниил!

— Мама... — слабый голос Ники откуда-то сверху. Она висит в ремне безопасности, лицо бледное, но глаза открыты. — Мама, я не могу расстегнуться...

— Сейчас, солнышко, сейчас. — Руки дрожат, но работают. Врачебные навыки включаются автоматически. Сначала проверяю себя — руки, ноги, позвоночник. Вроде цел. Потом осторожно поднимаюсь, дотягиваюсь до Ники.

— А где Данилка? — шепчет она, когда я освобождаю ее из ремня.

Оглядываюсь и вижу его. Мой мальчик лежит неестественно скрученным, правая рука под странным углом. Сердце готово выскочить из груди, но я заставляю себя действовать профессионально.

— Данилка, — осторожно трогаю его плечо. — Данилка, ты слышишь маму?

Он открывает глаза, морщится.

— Мам... больно. Рука болит.

Перелом. Явный перелом правой руки в области предплечья. Но он в сознании, зрачки реагируют нормально. Это главное.

— Максим! — кричу, оглядываясь в поисках его и Полины.

— Здесь! — его голос доносится из задней части автобуса. — Мы в порядке! Полина без сознания, но пульс стабильный!

Слава богу. Но вокруг нас...

Оглядываюсь, и реальность обрушивается всей своей тяжестью. Пожилая немецкая пара в первых рядах не подает признаков жизни. Женщина из другой семьи кричит, держа на руках безвольное тело ребенка. Водитель... водитель висит в кабине, и по стеклу медленно стекает темная полоска.

— Мама, — Ника цепляется за мою руку, — что происходит? Почему они не двигаются?

— Не смотри туда, — говорю, прикрывая ее лицо ладонью. — Помоги мне с Данилкой. Нужно зафиксировать ему руку.

Достаю из сумочки платок, осторожно привязываю поврежденную руку сына к туловищу. Он стискивает зубы, но не плачет. Мой храбрый мальчик.

— Елена! — голос Максима ближе. Он пробирается к нам, неся на руках Полину. Его лоб рассечен, кровь стекает в глаз, но он двигается уверенно. —Как дети?

— У Даниила перелом руки. Ника, кажется, без серьезных повреждений. А Полина?

— Сотрясение, возможно. Но жива. — Он осторожно кладет дочь рядом с моими детьми, в относительно безопасный угол перевернутого автобуса. — Остальные...

Мы смотрим друг на друга, и слова не нужны. Он видел то же, что и я. Больше половины пассажиров не подают признаков жизни.

— Нужно проверить всех, — говорю, переходя в рабочий режим. — Может быть, кого-то еще можно спасти.

— Согласен. Ты проверишь левую сторону, я — правую?

Киваю. Это то, что мы умеем лучше всего. Спасать людей.

Пробираюсь к немецкой паре. Женщина... нет пульса, зрачки расширены, шея под неестественным углом. Перелом шейного позвонка. Мужчина рядом с ней дышит, но очень слабо. Множественные переломы, внутреннее кровотечение.

— Этот жив, — кричу Максиму. — Но критично!

Рядом с ними семья с ребенком. Отец без сознания, но дышит. Мать в истерике, трясет безжизненное тело мальчика лет шести. У ребенка явная травма головы, крови очень много.

— Мадам, — беру женщину за плечи, — мадам, я врач. Позвольте мне...

Она не отпускает сына, кричит что-то на языке, который не понимаю. Но горе универсально. Я вижу его в ее глазах, слышу в голосе.

Осторожно отстраняю ее, проверяю пульс у ребенка. Ничего. Он мертв.

— Простите, — шепчу ей. — Мне очень жаль.

Женщина смотрит на меня, и ее крик переходит в тихое, страшное рыдание.