Книга Развод в 50. Муж полюбил другую, страница 57 – Алсу Караева, Ксения Нежная

— Дети… — начинаю я, но мама перебивает, слегка постукивая кончиками пальцев по моей ладони.

— Твои дети хотят видеть тебя счастливой, — её голос звучит уверенно, в нём слышится сталь, которая всегда появляется, когда она говорит о чём-то, в чём абсолютно убеждена. — Они любят тебя и поймут. Даже Мурад.

При упоминании моего старшего сына невольно вздрагиваю. Мурад, такой строгий, такой принципиальный. Самый похожий на отца из всех детей, не только внешне, но и характером. Как он отреагирует?

Мама, словно читая мои мысли, качает головой:

— Не беспокойся о нём раньше времени. Он взрослый мужчина и поймёт, что ты заслуживаешь счастья не меньше, чем его отец.

Еда в тарелке давно остыла, но я этого не замечаю. Внутри разгорается борьба, часть меня хочет согласиться с мамой, поверить, что я имею право на личное счастье. Другая часть напоминает о долге перед детьми, о традициях, о том, что скажут люди.

— А как же… — я запинаюсь, не решаясь произнести вслух свои страхи. Пальцы нервно теребят край скатерти, чувствуя мягкость ткани и жесткость вышивки. — Я ведь уже не молода. И после четырёх детей…

Мама фыркает так громко, что я вздрагиваю. Её глаза сверкают, а в голосе появляются нотки возмущения:

— Глупости! Ты прекрасно выглядишь. И что значит "после четырёх детей"? Ты родила четверых прекрасных детей, вырастила их достойными людьми. Это твоя гордость, а не недостаток!

Она встаёт из-за стола, её движения решительны. Деревянный стул скрипит по плитке, а половицы поскрипывают под её шагами, когда она обходит стол и становится рядом со мной. Кладёт руки мне на плечи, и я чувствую тепло её ладоней даже сквозь ткань блузки.

— Посмотри на меня, — просит она, и я поднимаю голову. Её лицо, покрытое морщинами, выражает такую любовь и заботу, что к горлу подкатывает ком. — Ты только начинаешь жить для себя. Все эти годы ты была женой, матерью, хозяйкой дома. Настало время побыть просто Ранией.

Её слова проникают глубоко в сердце, и я чувствую, как глаза наполняются слезами. Одна скатывается по щеке, оставляя влажную дорожку, которуютут же холодит сквозняк из окна. Мама нежно вытирает её большим пальцем, её прикосновение лёгкое, как перышко.

— Я боюсь, — признаюсь шёпотом, словно произнести это вслух, значит показать слабость. Горло сжимается, не давая говорить громче. — Я не знаю, как быть с мужчиной, который не Рамазан. Я не была ни с кем другим с восемнадцати лет.

Мама садится рядом, придвигая стул так близко, что наши колени соприкасаются. Она пахнет пловом, лавандовым мылом и едва уловимым ароматом духов, которые ей подарила Лейла. Этот запах окутывает меня, возвращая в детство, когда мамины объятия могли решить любую проблему.

— Знаешь, — начинает она, и её голос становится тише, приобретая тот особый тон, который появляется, когда она делится чем-то очень личным, — после смерти твоего отца я думала, что моя жизнь закончилась. Мне было пятьдесят два, и я не могла представить, как жить дальше. Я всю жизнь оглядывалась на мнение чужих людей. А потом….

Она делает паузу, и я замечаю, как грусть в ее глаза. Она опускает взгляд, разглаживая несуществующие складки на своём кардигане.

— Что потом? — спрашиваю, внезапно заинтригованная. Мама редко говорит о времени после смерти отца.