Книга Тайны темной осени, страница 57 – Наталья Чернышева

Я рисовала. Каквсегда, когда расстроенные нервы играли на волынке. Рассматривала украдкой Похоронова, и рисовала его. Как он сидит за ноутбуком. Как держит руку на тачпаде. Вполоборота — греческий нос, короткие, ёжиком, тёмные волосы. Карандаш летал над листом. Один рисунок, второй, третий… Подумала, нарисовала туман на Московском вокзале, бок вагона и бедолагу Бегемота на трёх лапах.

Жаль, графика не умела передавать чувства так, как мне хотелось. То морозящее ощущение от влажной холодной шерсти, когда кот ткнулся лбом мне в ладонь, как всегда делают коты, когда хотят, чтобы их погладили. Жуть, пережитую тогда — карандашом не передашь, как ни старайся.

Нарисовала проводницу, заново испытав весь букет эмоций по отношению к ней. Стерва она. Гарпия. Я понимаю, работа такая. Помотайся в вагоне по дорогам нашей великой и могучей, столкнись с множеством самых разных людей, от спокойного вежливого почти ангела до пьяного беса, который явился устроить тебе персональный ад и в том изрядно преуспел. Но мне от этого ничуть не легче!

— Вы хорошо рисуете, Римма Анатольевна, — заметил мой невольный попутчик. — Позволите посмотреть?

— Только если перестанете звать Анатольевной, — хмуро буркнула я.

— Хорошо, Римма, — улыбнулся он.

Я кивнула, подвинула ему блокнот. Невесть с чего взволновалась, сразу увидела кучу недостатков в рисунках, — в художественной точно не похвалили бы! Похоронов внимательно изучил каждый рисунок, и вдруг сказал:

— А вон тот угол нарисуете?

Он указывал точно туда, где спал, вытянувшись вдоль стены, чёрный Бегемот.

— В-вы… вы что, тоже видите?!

— Хотите узнать, что такое петля Кассандры? — вопросом на вопрос ответил он, я замерла, не зная, как реагировать, что сказать. — Рисуйте.

Я взяла блокнот, карандаш. Нарисовала… Смятую постель, каждую складку на пододеяльнике. Кота, уткнувшегося носом в стену, поджавшего под грудь лапы, как будто он сидел на стенке, а не лежал одним боком на полке. Шерсть его, мокрую, кое-где свалявшуюся… И снова — чувством вины резануло по живому: не спасла, не уберегла, не сумела…

— А теперь смотрите, — Похоронов взял меня за руку, и прикосновение его холодных пальцев родило тягучее жаркое чувство, которому я не смогла найти ни объяснений, ни оправданий. — Смотрите внимательно.

Я послушно глянула на собственныерисунки. Они изменились! Изменились дико и страшно: на диване лежал кот и одновременно не кот — штрихи вдоль его тела складывались в мужскую фигуру. Сквозь руку Похоронова на тачпаде прорастала рукоять отполированного за тысячи лет множеством прикосновений тяжёлого весла. Проводница смотрела единственным глазом, щеря в оскале беззубый рот, а за спиной её вырастали чёрные кожистые крылья…

Я встряхнула головой, и наваждение исчезло. Рисунки как рисунки. Кот, мужчина за ноутбуком, женщина в форме проводника в тамбуре вагона.

— Бред, — сказала я, заикаясь. — Не могла я такого нарисовать! Не я.

— А кто же? — спросил Похоронов.

Он убрал руку, на запястье остался след как от ледяного ожога, но, когда в панике посмотрела на собственную руку, я не увидела ничего — кожа оставалась гладкой и ровной.

— Не могла я, — решительно заявила я. — Вы меня обманываете!

— Зачем же?

— Откуда я знаю? Но я вам не верю.

— Самое интересное, — задумчиво выговорил Похоронов, кивая на мои рисунки, — что я и сам, находясь рядом с вами, не верю.