Книга Ваш выход, рыцарь Вешковская!, страница 64 – Елена Саринова

— Не-ет. Он чего-то рассказывает мне, — прошептало дитя. — Я его спросила, и он мне ответил.

— Спроси у него: «В чем смысл жизни». Доброе утро всем, — криво потянувшись, свесила я ноги со своего узкого ложа. — О-ох… Как он, Стэнка?

Травница оторвалась от своего, испускающего пар, горшка:

— Живой. Отходит помаленьку. И даже говорить больше прежнего стал. Вот, — мотнула подбородком на дочь. — Варваре сказки рассказывает.

Ребенок, встрепенувшись, развернулся обратно к лежащему. Я тоже подошла: и в правду, живой.

— А в чем смысл жизни?

— Варвара, я кому сказала?

— Мама?.. Ну вот, замолчал.

— Осмысливает, наверное, — склонилась я над мужским лицом. — Вопрос-то сложный.

— Агата…

— Ты смотри, признал, — хмыкнула, подошедшая к нам травница.

— Ты думаешь?.. Ник?..

— Агата… Я так люблю тебя. Я перед тобой так виноват. И простишь ли… не знаю… Твои волосы… И губы… Я их запах помню до сих пор… Я так хочу начать нашу с тобой жизнь заново. Будто не было в ней никого лишнего… Никого…

— Мама, я ж говорю, рассказывает. Только он до этого еще про какого-то дракона говорил и картошку. Сказку.

— Агата…

— Да, Ник?

— Дай мне свою руку, — мужские пальцы лишь дрогнули, не оторвавшись от одеяла. И, собрав его, медленно сомкнулись.

— Агата, ты чего? Он же про-сит?

Он просит… Какие холодные у него пальцы… И какие родные.

— Агата… Ты здесь…

— Я — здесь…

После обеда лес безнадежно накрыл собой дождь. Именно, накрыл, а не полился с небес или просто тихо пошел. Маленькие капли его вперемешку с туманом словно парили над темным от сырости двором. И даже стойкий восточный ветер, порывами своими, как мешалкой, принимающийся за разгон, все ж, не мог продуть окружившую нас серую беспросветную муть.

И в этой густой мути трудились сейчас мы с Ванном — восстанавливали огорожный плетень. Новые околыши из желтой, чисто обструганной сосны уже радовали в нескольких местах глаз. Еще с утра Варварой на прочность были испытаны все свежие горизонтальные прожилины. Теперь же осталось лишь оплести их ветвями орешника, добытого совсем рядом, по склонам соседнего Тихого оврага. Чем мы собственно, и занимались… Сосредоточенно.

— Агата, вы обет с утра дали? — часа через два, не выдержал такого «режима» Ванн.

— И какой, Святой отец?

— Обет молчания.

— А что это меняет-то? — хмыкнув, развернулась я к куче ветвей за спиной. — Не думать-то у меня пока не выходит. Вот и наслаждайтесь.

Мужчина в ответ уж больно усердно вздохнул:

— Да я уж… «насладился»… Что, совсем тяжело?

— С чего вдруг?

— Вы вопрос опять неправильно задали, Агата. Не «с чего?», а «от чего?».

— Вот тогда сами на него и отвечайте. Потому как на еще одно «подобие исповеди» вы меня больше не разведете, — и грозно воткнула ветку меж двух других.

— И в помыслах не было, — тут же уверили меня. — Однако вам бы в дом пойти — вы ведь мокрая совсем. Еще простуди…

— Нет!.. Не-ет, Ванн.

— Ага-та? — замер он через плетень от меня.

Ну, а что сразу «Агата» то? Да еще с глазами такими? Да! Не пойду. Мне и здесь хорошо. А вот там…

Там был «он». Все еще обездвиженный и велеречивый. И мне, после услышанного утром, мерещились теперь только два совершенно противоположных исхода: не выпускать его руку уже никогда в жизни (как поет мне мое оттаявшее сердце) или ни в жизнь не видеть его целиком (как трезвонит мой здравый смысл)… И каким же из этих двух «солистов» наслаждался два часа Ванн?