Книга Евсения, страница 116 – Елена Саринова

— Ага.

— То-то же. А теперь встали и пошли за мной. У меня тост будет.

— И-ик…

Да-а… А до меня, вдруг, в этот момент, внезапно дошло одно очень простое, но, важное понимание: «Это — мой мир. Мир, где к магии относятся, как к части жизни. Где есть место и настоящей дружбе и любви. Где тебя принимают таким, какой ты есть. И пусть, он пока совсем мне незнакомый, этот «новый мир». Но, он уже целиком и полностью — мой»:

— Дорогие мои, — сгребла я под руки и подругу и Стаха. — И как же я вас… люблю. И тебя, кобелиный певец, люблю. И все-все-все вокруг тоже люблю. И даже незнакомую Тинарру. И как же это замечательно — просто жить и любить.

— Евсения, а вот тебя кто… напоил? И пойдемте ко обратно, за стол…

Город Медянск просыпался рано. Используя для данной цели вместо привычных в деревнях петухов, новомодные будильники или просто церковные колокола. И когда я спросонья расслышала этот, плывущий над улицами и садами перезвон, то от удивления подорвалась с кровати к окну, а распахнув его, замерла,прислушиваясь сквозь рассветное, пока еще тихое птичье чириканье в садовой листве:

— Ну, ничего себе, — а потом опустила глаза вниз. — Ну, ничего… себе.

— О, Евся. Вы уже проснулись?

— Не-ет, — обернувшись к брошенной постели, помотала я головой. — Любоня еще спит. Тетка Свида, а откуда… это? Я вчера его не заметила.

— Вот и мне… интересно, — подбоченясь одной рукой, поднесла женщина вторую, с зажатой в ней кружкой, ко рту. — Я сама вчера такого не заметила, — и, тут же про чай позабыв, задрала голову к цветущей черемуховой верхушке. А когда я, спешно натянув штаны и блузку, прискакала к ней вниз, кивнула на высокое благоухающее дерево. — Эту черемуху еще мой покойный муж сажал. И она уже лет десять, как не цвела, не говоря о ягодах. Я все выдрать ее собиралась и клумбу с розами на этом месте разбить, а тут такое… Ты ж, дитё, дриада, так, может, скажешь мне, к чему почти пень, да еще не в сезон, вдруг, зацвел?

— Не знаю, — с прищуром подошла я вплотную к старому разветвленному стволу, который, неожиданно мне откликнулся, обдав волной сочной силы. — Ей сейчас хорошо. Очень хорошо. И она в этом году обязательно разродится ягодами, не смотря на то, что другие ее сестры уже давно отцвели. Это все, что я могу сказать, как дриада.

— А как хранительница?

— Что? — обернулась я к скромно торчащему в сторонке Тишку.

— Евся, ты ж — хранительница леса и водной стихии. И этот «букет с корнями» — твоих рук дело. Кто вчера в любви всему миру клялся?

— Ну…я.

— Вот тебе и результат.

— Ага. А если бы я всех, наоборот, возненавидела? — уже внимательнее вгляделась я в обсыпанную белыми гроздьями листву. — То, что тогда?

— Ну-у, — глубокомысленно протянул Тишок. — Тогда, как в ту ночь на капище.

— Слушай, рогатик, а ты по «чудесам торговли» консультаций не даешь? — глядя на наш диалог, усмехнулась тетка Свида.

— Если только за большой кусок вчерашнего вкуснейшего пирога, — ни на долечку не задумавшись, скривился ей бес.

— Поняла. Будь здесь. А ты, стихийное дитё, пошли за мной. Чай давно заварился. А вот, кстати, и мужчины. Намахались палками? А то у меня еще оглобли старые есть.

Хран, с полотенцем на голых плечах, оценив шутку, расплылся, а Стахос направился прямиком под мой «букет с корнями»:

— Доброе утро, любимая, —обхватил он меня, прижав к холодному после умыванья торсу. — На какое еще волшебство ты способна?