Книга Мой найдёныш, страница 127 – Лена Тулинова

— Не спрашивай, — прошептала вдруг ему Леся. — Пойдём.

Он удивился, но дал себя увести.

— Ты видел? — придя в спальню, заговорила Леся. — Видел? Возле него нет теней. Совсем нет. Ни духа его предка, кто ему отметину бы оставил, ни тех, кого он забрал себе.

Её словно потрясло такое открытие. Найдён мог лишь хмуриться и держаться настороженно — ну, и гадать, почему оно так поразило девушку.

— Он сказал: мы тюрьмы. Живые тюрьмы для чужих духов. И свои у него… тоже там. В тюрьме, — сказала Леся.

Найдён не понимал.

— Моя прабабушка, видно, тоже как в тюрьме томилась. Оттого, небось, и жгло мне лицотам, где отметина: на волю она рвалась, — вздохнула Леся.

— Теперь не в тюрьме, — сказал Найдён.

Ему хотелось ещё посмотреть, как будут защиту на дом делать, но Леся была расстроена. Он выбрал её утешать. Сначала гладил по волосам, потом она нежно и жарко засопела ему в шею возле уха, а потом они избавились от своих предков, оставив их на полу. И как-то само собой у них с Лесей получилось лучше, чем вчера. Найдён начал любить это чувство: словно ему тесно внутри себя и хочется выпрыгнуть в горячее море.

Но она, кажется, и тогда не перестала думать о том, что будет дальше. Когда они оба лежали, нежась на кровати, и за окном угасал день, бросая последние рыжие блики закатных лучей, девушка вдруг сказала:

— Мне не даёт покоя то, что сказал этот лисолов. Про гнилого мага. Как бы нам узнать об этом?

Найдён понятия не имел. Но если это было важно Лесе — то важно и ему. Он ей так и сказал. Потом она уснула. Найдён взял свои мечи: Паланга в правую руку, Ставриона в левую. Они привычно сделались отметинами, и парень вышел из спальни — на разведку. Почуял запахи, услышал звуки — понял, что маги-лисоловы и впрямь тут остались, никуда не ушли. Выбрался наружу.

Ночь наступала быстро, словно в молоко наливали тёмный чай: так уж в этом краю было устроено…

Та же самая ночь подступала к горлу Арагнуса тёмной жижей и пахла отбросами. Маг будто в болоте тонул. Хотелось напоследок чего-то свежего глотнуть. Но поблизости по-прежнему был только его невольный проводник. Теперь от хитроватой весёлости и показного дружелюбия в Гийоме уж ничего не осталось. Парень сидел возле своей ходячей повозки, прислонившись спиной к колесу, и крутил в руке гаечный ключ. Скупое пламя маленького костерка освещало лицо: худое, но зато умытое.

— Другой дом в трёх днях пути отсюда, — сказал Гийом.

— Ты водишь меня за нос, — буркнул Арагнус. — Я чую их. Они ближе, чем за три дня пути. Они почти рядом.

— Бабушкин дом — летняя дача. Если тут их нет, то они на другой даче, я же объяснял. Ты чуешь неправильно.

Арагнусу было мутно и плохо. Его глодал голод, его мучила жажда. Он пил воду и не мог понять: достаточно или нет. Он ел хлеб, и не знал, насытился ли уже. И всё чаще взгляд его задерживался на Гийоме.

— Ты убил Эльвуда, — сказал парень, когда костерок уже угасал. — Это было с твоей стороны… неосмотрительно. Но странно, что ты, некромант, не сумел вернуть его.

— Там нечего было возвращать, — буркнул Арагнус. — Он уже прогнил весь. Как старый гриб.

Вспомнилась вонь в доме гнилого мага — подкатила тошнота. Страшнее всего было думать, что проклятие гнили могло передаться ему вместе с этой пропащей жизнью. Нет ничего хуже для мага… нет, не так: нет ничего хуже для собирателя — подцепить эту магическую гниль.