Книга Никогда не знаешь, страница 19 – Марина Богданович

Мне ничего не оставалось, как смириться и приготовиться терпеть позор, когда придут регулы. На Фира уж и не знаю, как смогу взгляд поднять, ведь это ему придется приносить и уносить лохань и использованную воду.

Как нелегка женская доля, сидишь израненная в темнице, впереди неизвестность, и вдобавок приходится переживать, как регулы пережить.

А еще я много думала о ритуале и о том, отзовется ли кто на него. Умирать не хотелось, но и попадать во власть незнакомого мужика тоже было неохота.

Про первую ночь, к тому же еще и с кашмирцем — и подуматьстрашно. Да и мало что я знала: ни сестры, ни матушка не делились со мной этой наукой по известным причинам, а подруг у меня не было. Все мои знания — то, что краем уха слышала из разговоров замужних сестер между собой.

Одно благо, что удар у меня поставлен, и, если что, я не буду совсем уж беспомощной. Хотя те воины-кашмирцы, которых мне довелось увидеть, все до одного были выше и крупнее наших мужчин, и мне с ними не по силам тягаться, но ведь и необязательно, что на зов моей крови придет сильный воин, может, будет обычный мужик.

Ни Фира, ни лекаря не смущала моя внутренняя сила, которую они называли «сильной кровью», что меня до сих пор удивляло. А значит есть надежда, что и мой, как говорит Фир, назначенный от меня не откажется, хотя я сильно не надеялась.

Сорок плетей — и для мужика может быть смертельно. Я плетьми, конечно, никогда не получала, только от матушки прутиком по ногам да по рукам в детстве за шалости, но догадаться, какая это боль — немудрено.

— Завтра утром поедем в храм, — однажды сказал Фир, передавая мне воду, хлеб и кусок сыра на ужин, — небось, заждалась ты этого дня?

— Да что там ждать? — ответила ему. Хотя в душе теплилась робкая надежда, что это не конец и на новом месте моя жизнь может сложиться лучше, чем на родной земле.

Я уже давно не сторонилась своего сторожа. Весь этот месяц Фир, хоть и сдержанно, но заботился обо мне, и, по правде сказать, здесь в темнице я впервые почувствовала, что я девушка, а не воин.

Ведь у себя на родине все видели во мне только необычайную силу, а за ней — совсем не видели меня, даже мои домашние. Мама меня по-своему жалела, да только в те немногие дни, что я приезжала повидаться с ними, когда у меня были перерывы в занятиях, у нее для меня всегда находилась работа потяжелее, ведь отец весь день на службе, а сыновей у нее так и не родилось, одни дочери.

В школе же и в академии среди мальчишек, я со временем стала, как одна из них, только с косой.

А вот кашмирцы на меня смотрели не иначе: как на чудную бабу, девицу, что полезла в мужские дела. И даже такие слова Фира, как «ой, дуреха» или «бедовая девка», которые он часто ронял в наших с ним немудреных коротких беседах, не вызывали во мне обиду, а напротив, непонятно почему, в груди от них рождалось тепло, так как он говорил этоотеческим, сочувственным тоном.

Его рассуждения, что мне б уже «поскорее да под защиту мужа, так все и наладится» будили во мне странные чувства. После моих тринадцати лет, ни одна живая душа не считала, что мне нужна защита, и о том, чтобы позволить себе хоть иногда, но проявить слабость, я даже не помышляла.

Вся моя жизнь и ценность состояла в физической силе и успехах в военном деле, без этого меня и человеком не считали, а так — досадной ошибкой природы. И я доказывала, как могла, что моя сила — не напрасный дар, и что я буду полезна Империи не менее, чем мои товарищи по академии.