Книга Никогда не знаешь, страница 30 – Марина Богданович

Я кивнула, не в силах отвести взгляд от спины мужа. Мазь, соприкасаясь с кровью, странно мерцала, будто живая.

— Менять повязки утром и вечером, — лекарь протянул мне полоски чистой ткани.

— И пои его отваром из коры ивы, даже если будет бредить. Я здесь оставлю.

Поставил он бутыль с мутной жидкостью на стол.

Радвир повернул голову, поймав мой взгляд. Его глаза были мутные от боли, но он слабо улыбнулся:

— Не хмурься... пташка.

Я провела пальцами по его волосам — липким от пота, вдруг он схватил мою руку, прижал к губам. Горячие.

— Прости, — прошептала я.

— Не за что, — он закрыл глаза. — Ты же моя.

Лекарь фыркнул, собирая вещи, но я не обратила внимания. Всё, что существовало сейчас — это его пальцы, крепко держащие мои.

Фир налил в кубок мутного отвара и сунул мне в руки:

— Держи. Давать по три глотка каждый час от жара, и обычную воду тоже давай.

Вскоре нас все оставили. В комнате было тихо, Радвир, наконец, задремал. Приходил хозяйский сын, спросить, какая нужна помощь, мы сговорились, что он будет помогать Радвиру с "мужскими" делами, а дальше я его отослала, забота о муже — теперь мое дело.

За окном уже сгущались сумерки, а я всё сидела, гладя Радвира по волосам и слушая, как его дыхание становится тяжелее. Лихорадка начиналась. Но он был жив. И этого пока что было достаточно.

Ноэминь

Первую ночь я не спала. Радвир метался в жару, его кожа пылала под моими ладонями, а речь была — сплошные бессвязные слова.

К утру жар немного спал. Я сменила повязки, поражённая, как мазь уже подтянула края ран. Но когда вышла во двор за свежей водой, наткнулась на Арису. Она молча отступила, будто я несла чуму, а её взгляд говорил яснее слов: «Чужая. Враг».

— Спасибо за кров и за помощь, — пробормотала я, но Ариса лишь фыркнула и скрылась в сенях.

Так прошли дни. Я варила отвары, протирала Радвира влажной тряпицей, когда жар возвращался, и прятала дрожь в пальцах, когда однажды за стеной услышала шёпот соседей: “Где был его розум связаться с имперской швалью».Видно, они так жалели Радвира. Ну, хотя бы его жалеют, а не проклинают.

Было тяжко встречаться с людьми, когда приходилось выходить из дома, но в нашей с Радвиром комнате, где пахло мазью и травами, можно было укрыться от людской злобы.

— Главное, чтобы мой муж поправился,— думала я, — а остальное неважно.

— Ты не ешь, — хрипло заметил Радвир на третий день, когда я после трех ложек, как всегда, отставила миску с похлебкой, что выдала мне Ариса.

— Не голодна, — ответила я, поднося к его губам чашку с бульоном. Как я могла есть, когда из-за меня Радвир так тяжело страдает и тоже почти не ест.

Он прищурился — даже полумёртвый, видел меня насквозь.

— Врешь.

И тогда, слабея, чуть сжал мою руку, что держала чашку:

— Будешь есть... или кормить тебя буду, как ребёнка.

Я рассмеялась сквозь ком в горле. Уж ему-то меня сейчас кормить.

К четвертому дню он уже мог лежать на боку. Его пальцы — тёплые, наконец-то не горящие! — обвили моё запястье, когда я поправляла подушку.

— Скоро встану, и поедем в мои земли, — прошептал он. — В дом, где ты будешь хозяйкой. В селение, где люди не будут зло на тебя смотреть.

Я знала, что это не совсем правда. Сложность была не только в имперском акценте, еще ведь и метку разбойника на моей руке никак не стереть. Но его уверенность грела лучше солнца.