Книга Рассказы. ПРО_ЗАмерший мир, страница 31 – Коллектив авторов, Вера Сорока, Журнал «Рассказы»

Варим, режем, жарим в четыре руки. Хватаюсь за полотенце, крышку с кастрюли снять. Дилинь – на сотовый приходит эсэмэска. Отвлекаюсь на секунду – очередная распродажа ювелирки – и задеваю хрустальную вазу для цветов. Та разлетается на осколки еще в полете – от ветхости. Ба вскрикивает, оседает на пол и плачет над своим хрусталем, как над погибшим родственником.

– А это что? Скажи мне? – держит она в ладонях куски вазы. – Как это назвать?

– Оптимизация домашнего пространства, наверное. Ба, ты не плачь. Зачем? Это всего лишь…

– Я эту вазу помню с детства. Она старше меня. Ее маме подарили, когда она в декрет уходила. Я у нее в животе была тогда. Единственная вещь в этом доме старше меня! И той больше нет.

– Ба, ну перестань.

– Я теперь самая старая!

– Ее, наверное, можно склеить.

– У нас денег нет на мастерскую.

– Мы сами склеим.

– У нас денег нет на клей!

– Мы временно ограничены в средствах.

– Замолчи!

– Ба, ну не расстраивайся. Ты сейчас на эмоциях и рассуждаешь однобоко.

– Хватит!

– Не видишь всей картины.

– Закрой свой малобюджетный рот!

– Ба!

– Ты у стоматолога была только в муниципальной поликлинике. Очередь за талончиком в семь утра – сама для тебя стояла. Что умного можно сказать с дешевыми пломбами во рту? Что ты в жизни видела, а туда же. Учит она меня. Я советскую власть пережила. Не сдохну никак. Что ты знаешь‐то, безработная? Иди в комнату, не мешай!

Она еще что‐то кричит, я хлопаю входной дверью и бегу на улицу по лестнице, потому что лифт сломался еще три года назад. Голос Ба раздается на лестничной клетке, но я не слушаю.

– Отстань! – пытаюсь ее перекричать. – Отстань. Отстань.

Хочется бежать и плакать. Дверь подъезда открывается раза с пятого, западает проклятая кнопка. Я выбегаю на тротуар, мечусь то в одну, то в другую сторону, и на меня наезжает курьер на велосипеде. Падаю на асфальт, сдираю кожу на руках и коленях, как в детстве. Лежать и плакать. Курьер бросается меня поднимать, роняет велик. Он тащит мое тело насильно вверх, а оно стремится вниз, потому что хочется лежать и плакать. Курьер держит меня за подмышки, как тряпичную куклу. В этом виде нас и находит Ба. Она подхватывает, причитает и несет на лавочку. Мы обе плачем, и это первое честное, что происходит между нами после моего увольнения. Кажется, из окон на нас глазеют все соседки. Ба прикладывает к ранам подорожник, на который она бережно поплевала, а затем протерла о полу халата. Как в детстве.

– Ты прости меня. – Ба обнимает за плечи. – Устала я. Пойдем покушаем, мы всякого вкусного накупили.

– А плиту ты выключила?

– Куда там, я за тобой…

В квартиру первая вбегаю я. Картошка сгорела, вишневый пирог почернел и обуглился. Мы открываем окна, выбрасываем еду в мусорку и плачем. Только деньги, которые в долг брали под проценты, зря потратили. Так я думаю про себя, но вслух жаловаться нельзя. Уже год, как это в нашем обществе запрещено.

– Как нам разговаривать сейчас, не знаешь? – спрашивает Ба. – Ты же умная, скажи.

На секунду я думаю, что она издевается, но в ее глазах только слезы и никакой насмешки.

– А дай рецепт вишневого пирога. Я хочу научиться его печь.

– Берешь пачку муки. Ты записываешь или так запомнишь?

– Запомню.

– Масло сливочное, сахар, вишню. Можно свежую, можно замороженную. Но свежую лучше. Понимаешь?