Книга Рассказы. ПРО_ЗАмерший мир, страница 39 – Коллектив авторов, Вера Сорока, Журнал «Рассказы»

Так, автобус свернул на Урицкого. Значит, это 91‐й.

Это 91‐й автобус, радостно говорю я своей соседке – женщине сорока лет.

Сначала мне в ответ кивает ее второй подбородок, потом и все лицо. А вы когда‐нибудь были блондинкой, спрашиваю я ее. Но она молчит. И я молчу.

Чувствую, как по моему лицу текут слезы. Моргаю сухими глазами и вспоминаю про увеличенное слюноотделение. Блин как не вовремя.

Нам тут бомжи всякие не нужны, говорит мне водитель. Все смотрят на меня. Я смотрю на всех.

Посмотрите, что вы сделали со мной, торжественно и надменно говорю я всем, платком завязываю себе глаза и на ощупь выхожу из автобуса. Мне хочется, чтобы меня остановили, задержали. Но темнота вокруг так и вибрирует недоумением и торопливостью.

Решил, что пойду по улице прямо, из самого центра на окраину. Хочу увидеть такое затухание города, его самоубийство в каком‐то роде. Пусть он молча скукожится, перестанет шуметь коктейльными шейкерами, машинными гудками, где‐то на Кирова прозвенит последний школьный звонок. На проспекте Космонавтов я запнусь о трамвайный рельс, уходящий в асфальт. И все.

А если я сейчас поверну обратно, увижу ли я рождение города? Будет ли этот город точно таким же, из которого я ушел?

Оля, странная история. Я думал, что сегодня среда. А сегодня уже суббота. Ответь мне, если будет время. Или просто выходи. Выходи гулять. Или за меня замуж выходи. А потом мы вместе выйдем на пенсию. Или в открытый космос.

Маленький желтый цыпленок забился в щель между домом и клумбой. Я сажусь на колени и глажу его по голове. Мне хочется сказать ему самое важное: я тоже люблю лето и ходить голышом. Это говорю я, я сам, а мне всего четыре года. Я на даче, которая поделила дырявым забором весь мир пополам. С одной стороны – не ходи один, соседский пес, пыль на дороге, по которой раз в час проезжает автобус из Томска; с другой стороны – шишовая поляна, ловушки для котов (однажды туда провалился дедушка и громко ругался) и наше ягодное партизанство.

Есть такой термин – «Абсолютное движение». К нему имеется и вопрос: может ли существовать движение не относительно чего‐либо, а само по себе? Я хватаю цыпленка и сильно бегу вперед, чтобы быть не относительно чего‐либо, а просто так, безотносительно всего.

От этого становится мучительно грустно. Как будто заснул в поезде, проспал свою остановку, доехал до конечной и проснулся там с головной болью.

Возвращаться невыносимее, чем ехать вперед. В груди противные и глухие стуки. И музыка… (пауза, как будто прислушивается) в каком‐то из этих окон?

Я начинаю верить, что не существует ничего потустороннего. Ничего сверху и ничего снизу. Мне кажется, как будто есть что‐то слева и справа. Чтобы верить в это было еще проще, я подпрыгиваю и залезаю на подоконник. Почему никто и никогда не сидит на подоконниках, как на скамейках?

Здесь горшок с геранью. Розовые и красные цветы. Мы все – я, цыпленок на моих коленях и герань – молча сидим и слушаем, как в этот самый момент с нами происходит все возможное и невозможное, что только может с нами произойти.

Форточка открывается, в нее высовывается рука с золотым перстнем на мизинце. Есть такие перстни, которые каждую руку делают противной, какой бы она ни была. Что это за схема такая? Рука тянет меня за воротник внутрь, в квартиру, где на стене вместо ковра висит арка из белых и голубых шаров.